1. На Главную

Обычаи викингов

За последнее время ученые, прежде всего скандинавские, проделали значительную работу по выяснению и уточнению многих вопросов истории Северной Европы в VIII—XI вв. Накоплен огромный и интереснейший археологический материал; специалисты по рунологии дали точные толкования надписей; большие успехи сделала нумизматика в деле систематизации все увеличивающегося количества найденных монет; обширная литература по истории древнескандинавской мифологии и религии пополнилась рядом новых исследований; критический проверке подвергаются сообщения о скандинавах, принадлежащие западноевропейским хронистам и арабским историкам. Однако вопрос о причинах походов викингов остался неясным. Некоторые историки полагают, что удовлетворительно объяснить этот взрыв активности и агрессивности скандинавских народов вообще невозможно. Другие пытаются выйти из затруднения, всячески приуменьшая значение и масштабы походов викингов, которые они хотят свести к «нормальной активности эпохи раннего средневековья». Во многих книгах, посвященных походам викингов, об их причинах говорится вскользь; авторы обычно ограничиваются общими соображениями о роли торговли и мореплавания в жизни скандинавов в раннее средневековье, о нехватке земли у них на родине, об овладевшей ими жажде приключений и добычи. Все эти соображения не лишены оснований, но простое нагнетание даже многих причин (или обстоятельств, которые принимают за причины) еще не объясняет полностью исторического явления.

Жизнь скандинавов IX—XI вв. Задумываясь над причинами норманнской экспансии в Европе, мы сталкиваемся с противоречием: с одной стороны, несомненно, что нападения викингов на другие страны были подготовлены задолго до IX в., с другой стороны, их начало производит впечатление внезапности. Мы видели выше, что походы, начавшиеся как экспедиции сравнительно немногочисленных отрядов, вскоре переросли в более широкое движение, захватившее и втянувшее в себя значительные группы скандинавского населения. Во всем существовании норвежцев, датчан и шведов походы и переселения произвели огромный переворот и наложили сильнейший отпечаток на жизнь нескольких их поколений в IX—XI вв.

Чтобы полнее оценить размеры этого переворота, вспомним, что во времена, предшествовавшие эпохе викингов, большинство населения Скандинавии жило крайне разобщенно, на отдельных хуторах, в оторванных от остального мира долинах и фьордах, на островах и в глухих углах, составляя неразрывное целое с природой своей местности, которая ограничивала круг их интересов и потребностей. Маленький мирок, в котором протекала из поколения в поколение жизнь скандинава, представлял для него весь известный ему и необходимый для жизни мир. Все находившееся за пределами его долины, херада или фюлька, казалось ему чуждым и враждебным. Даже в более позднее время скандинавы долго чувствовали себя не норвежцами, шведами, датчанами, но членами лишь своего племени, жителями той или иной обособленной области. Здесь они жили испокон веков, здесь находились их боги, курганы предков, и лишь здесь они могли быть уверены в себе и в удаче своей деятельности, заведенной раз и навсегда, неизменной и подчиняющейся установленному природой ритму. Конечно, эта примитивная и замкнутая жизнь, несмотря на весь свой консерватизм, не стояла на месте, устои традиционного, рутинного общества постепенно подтачивались. В конце концов наступил момент, когда под воздействием ряда причин — оживления торговли и прогресса в кораблестроительной технике и мореплавании, недостатка земли и роста потребности в жизненных средствах, развития частной собственности, усиления воинственной знати и открывшихся новых возможностей для удовлетворения ее агрессивности — произошел перелом: началась широкая экспансия скандинавов. Она проявилась и в мирной колонизации, и в захвате чужих земель, и в пиратстве и разбое, и в бурном развитии торговли и мореплавании, и в наемничестве. Викинги первыми объехали на кораблях вокруг всей Европы и посетили четыре части света.

Важно подчеркнуть одно: в жизни скандинавов в конце VIII в. — в первой половине IX в. произошел резкий сдвиг — перерыв в медленном, постепенном развитии. Среди них появляется новый тип людей — смелые мореплаватели, искатели добычи, приключений и впечатлений, имеющие связи в разных странах.

Таков, например, швед Гардар. Его усадьба находилась в Зеландии, женился он в Норвегии, поселился на Гебридских островах; штормом его прибило к неведомой тогда Исландии. К тому же времени — концу IX в. принадлежат первые поселенцы в Исландии и Оттар — хавдинг из Халоголанда, плававший в Данию и Англию. На недавно найденной на Готланде кольчуге викинга выбиты рунами названия стран, в которых он побывал: Греция, Иерусалим, Исландия, Сёркланд (страна сарацинов). Руническая надпись на памятном камне в Швеции упоминает членов одной семьи, павших в походах: двое погибли в Греции, один на Борнхольме, еще один в Ирландии.

Скандинавы снимались с насиженных мест, бросали родину, искони привычный образ жизни и вместе с семьями, близкими и зависимыми от них людьми, со скарбом, скотом, священными символами отправляются за море, в новые для них, а то и вообще никому не ведомые страны. Другие все оставляли дома и примыкали к дружинам, окружавшим знатных хавдингов, сражались под их предводительством в дальних землях, завоевывали славу и добычу. Третьи уплывали в торговые поездки и среди чуждых им народов обменивали продукты своей родины и богатства Востока и Запада. Короче, прежний и привычный для них строй жизни был сломан, сделался невозможным, — и это не для единиц, не только для изгоев или поставленных вне закона людей, которым поневоле, как, например, Ингольфу Арнарсону или Эйрику Рыжему, приходилось искать нового места жительства, возможно дальше от дома, но для множества знатных и бондов.

Достаточно ли простого указания на все перечисленные ранее причины походов викингов, чтобы получить убедительное объяснение столь глубокого переворота в жизни скандинавов? Очевидно, недостает по крайней мере еще одного звена, которое превратило бы эти не вдруг возникшие причины или предпосылки во внутренние стимулы движения людей. Но возможно ли обнаружить это посредствующее звено?

Для понимания внутренних побудительных причин движения норманнов в другие страны, причин, которые, очевидно, были настолько сильны, что заставили многих и многих из них порвать со всем традиционным укладом жизни, нужно найти возможность заглянуть в духовный мир скандинавов эпохи викингов. Задача эта очень трудна. Помимо препятствий, с которыми всегда сталкивается историк, пытающийся проникнуть в мысли, представления и чувства людей давно минувших эпох, сложность в данном случае усугубляется еще и тем, что основные памятники скандинавского эпоса и произведений литературы, в которых можно было бы почерпнуть представления о религии и духовной жизни древних скандинавов, относятся к более позднему времени. Песни о богах и героях, известные под названием Эдды, как и большинство исландских саг, дошли до нас в записи XIII в. События «Великих переселений» Севера, несомненно, наложили сильнейший отпечаток на духовную жизнь скандинавов в последующие века, но они подверглись в то же время и переосмыслению. Когда возникли эпические песни и саги, каковы изменения, происшедшие в содержании этих произведений со времени их сложения до времени их записи, и в какой мере они могут позволить исследователю проникнуть во внутренний мир скандинавов эпохи викингов — все эти сложные и в высшей степени спорные вопросы на протяжении многих десятилетий неустанно дебатируются в науке.

Источники изучения жизни древних скандинавов. Общепринятого и убедительного решения этих проблем не достигнуто. Поэтому более верным путем для познания духовной жизни скандинавов эпохи викингов было бы исследование современных ей источников. Их не так много, как памятников XIII в., но главное же — они менее содержательны. Мы располагаем поэзией исландских и норвежских скальдов — поэтов, живших в IX—XI вв.; их песни сочинялись устно и были записаны много позднее, в XII и XIII вв. Известны они главным образом в виде отрывков, цитируемых в сагах. Однако в силу стиля и построения эти песни передавались в неизменной форме. Песни скальдов — интересный памятник, в них отразились некоторые черты сознания древних скандинавов.

Далее имеются краткие рунические надписи, вырезанные на камнях, оружии, дереве. Текст во многих случаях не ясен. Важный материал дает изучение форм и характера погребений: оно может пролить свет на верования скандинавов и на их представления о смерти и загробном мире. Наконец, существуют произведения искусства — изображения, орнаменты, украшения, ремесленные изделия. Их происхождение не всегда известно, датировка подчас спорная, но тем не менее они также могут быть использованы при изучении духовной жизни скандинавов той эпохи.

Изобразительное искусство древних скандинавов. Первое, что обращает на себя внимание в изобразительном искусстве норманнов, это крутой перелом, произошедший в его развитии с началом эпохи викингов. «Животный стиль», преобладавший в скандинавском искусстве со времени «Великого переселения народов», к VIII в. уже утратил былую живость и силу, выродился в бескровную, вялую стилизацию, несмотря на влияние на него англо-кельтского искусства. «Монотонная стилизация», «лишенный энтузиазма», «бездушный», «расплывчатый» — таковы характеристики, даваемые этому стилю ведущими искусствоведами. Разительным контрастом ему служит возникший и распространившийся в VIII в. новый стиль, также основанный на анималистических мотивах, но отличающийся от предшествующего строгостью организации орнамента. К концу же VIII в. наряду с ним появляется новый, опять-таки «животный» стиль. Его наиболее характерные признаки: большая экспрессивность, пластичность, выпуклость, трехмерность изображения, а главный персонаж — так называемый хватающий зверь (gribe-dyr). На брошках и других украшениях, на деревянных панелях и столбах — повсюду встречается загадочное живое существо с большими, непропорциональными по отношению к туловищу мускулистыми лапами, хватающими одна другую или иные детали орнамента, с обращенной к зрителю мордой не то кошки, не то щенка, не то медвежонка или тигренка, — словом, живого, озорного и в то же время угрожающе ощерившегося дикого и, может быть, даже обезумевшего зверя, с огромными вытаращенными глазами. Обычно он вплетен в орнамент в напряженной позе: зверь играет, борется. Здесь нет былой стилизации и элегантности, изображение полно жизни, насыщенно движением, гротескная фигура зверя тревожит и выселит. В ней нетрудно найти даже человеческие черты, и сопоставление морд «хватающего зверя» с некоторыми изображениями человеческих лиц, сохранившихся от той же эпохи, обнаруживается известное сходство.

«Хватающий зверь» — главное новшество в изобразительном искусстве первого этапа эпохи викингов, но основные черты этого стиля сохраняются с вариациями и в последующее время. Появляются более сложные изображения с переплетающимися в узлы и хватающими друг друга зверьми, опять-таки производящими впечатление силы и напряженности, «животный стиль» вытесняется из изобразительного искусства (да и то не совсем) только с торжеством христианства.

Среди искусствоведов нет согласия относительно того, откуда исходили импульсы, породившие новый стиль, так резко отличный от всего предшествующего. Его источники ищут в каролингской Франции, у кельтов, в Англии, на Востоке. Но спор не привел к решению проблемы: аналогичных или близких по характеру изображений в искусстве других народов Европы не обнаружено. Между тем никакие стилистические влияния извне не могут объяснить того, что охарактеризованные выше изображения стали излюбленным и весьма распространенным мотивом в искусстве Скандинавии, причем с самого начала эпохи викингов, если еще не в ее канун. Другие стилистические новшества в норманнском искусстве того времени более явно связаны с влияниями тех народов, с которыми столкнулись скандинавы. Таковы изображения львов, заимствованные из Франции. Первоначально северные мастера воспроизводили их неумело: звери выходили уродливыми, но в них была сила и в этом заключался производимый ими эффект. Затем появляется новое изображение — «большого зверя» (может быть, льва), борющегося со змеем (так называемый Еллингский стиль). Подчас эти изображения тяжеловесны, но лучшие из них исполнены динамики и живости, фигуры зверей напряжены, как стальные пружины. Впечатление чудовищности составляют резные головы зверей и драконов, которыми украшали штевни кораблей, столбы дома, изголовье кроватей: диким оскалом разинутой пасти они должны были отпугивать злых духов. Многие другие изображения также были рассчитаны на то, чтобы произвести устрашающее впечатление. Под сильным внешним влиянием в скандинавском искусстве происходят глубокие сдвиги; но классические мотивы здесь перерабатываются и своеобразно преломляются. Шире, чем прежде, употребляются наряду с животными, растительные орнаменты; кое-где на время они даже берут верх. В XI в. фигура крупного зверя, борющегося со змеем, подвергается все бoльшей стилизации, приобретает S-образную форму, члены зверя сливаются с телом змея.

Общая черта скандинавских стилей эпохи викингов, — это огромная жизненная сила, впервые внезапно выявившаяся на самой заре норманнской экспансии и не иссякавшая почти до конца этого периода. Некоторые тапы развития изобразительного искусства скандинавов характеризуются вспышками варварской грубости, но развитые северные стили IX—XI вв. (Усебергский, Еллингский и др.) замечательны гармоничностью, а их творцы славятся высоким мастерством.

Животная орнаментация этого времени пронизана языческими верованиями и магическими представлениями. Известные нам изображения обычно не преследовали лишь развлекательную цель; они должны были помогать в жизненной борьбе, отгонять злые силы, привлекать удачу, использовались в культовых отправлениях. Искусство непосредственно переплеталось с практической деятельностью человека. И то, что в искусстве эпохи викингов совершались глубокие сдвиги, свидетельствует, очевидно, о не менее существенной ломке традиционных взглядов, об изменениях в духовной жизни общества. И содержанием, и быстрой сменой стилей скандинавское искусство той поры выражает новый «дух времени», характерное для определенных слоев населения активное, меняющееся отношение к себе и миру. У людей возникли новые запросы, которые, видимо, не могли удовлетворить прежнее анемичное и лишившееся силы искусство, сложившееся за много веков до того и выродившееся в эпоху, когда и сама жизнь была менее наполнена потрясениями и динамизмом.

Поэзия древних скандинавов. Большой подъем изобразительного искусства — лишь один из показателей глубоких сдвигов в мироощущении и мироотношении норманнов, происшедших накануне эпохи викингов и в течение ее. Другим, не менее ярким симптомом их духовного подъема, связанного с ломкой традиционного строя жизни, явился расцвет поэзии. Норвегия и в особенности Исландия — родина скальдов. Мы не знаем всех скандинавских скальдов той эпохи, но и число тех, чьи имена известны, достигает нескольких сотен. Если же вспомнить, что исландский народ в то время насчитывал всего несколько сотен тысяч человек, то «численность поэтов на душу населения» окажется исключительно высокой.

В период, непосредственно следующий за эпохой викингов, в XII и XIII вв., в Исландии происходит беспримерный в тогдашней Европе подъем культуры, выразившейся и в появлении замечательных повествовательных произведений — саг, и в оформлении эддических песен о богах и героях огромного культурно-исторического содержания, и в творчестве выдающихся историков, среди которых наиболее известны Ари Торгильссон и Снорри Стурлусон. Главное же — поэтическое творчество этого периода в Исландии было достоянием не узкой элиты общества; оно питалось народными корнями и находило отклик у всех исландцев, независимо от их общественного положения и образованности. В определенном смысле исландская культура XII и XIII вв. была общенародной культурой, что было обусловлено, конечно и особенностями социального строя Исландии, не перешедшей окончательно на стадию классового общества. Но в большой мере культура исландцев уходит в прошлое, обращена к нему, как правило из него получает и свое содержание, и человеческие идеалы. В центре внимания исландцев того времени — эпоха викингов. Часто время с 930 по 1030 г. в истории Исландии называется «эпохой викингов», в них воспевается жизнь предков исландцев, заложивших основы их общества. Не будем обсуждать вопрос о причинах духовной ориентации исландцев XII и XIII вв. на свое прошлое, а только отметим — подъем исландской культуры в этот период был подготовлен в эпоху викингов.

Очевидно, IX—XI вв. — время, характеризующееся в истории скандинавских народов не только внешней агрессией, внутренней колонизацией и становлением монархий, но и большим оживлением их духовной жизни. Расцвет творчества скальдов приходится именно на это время. Скальды — не профессиональные поэты в современном смысле слова. Скальд обычно был воином, дружинником конунга или другого хавдинга, подвиги которого он воспевал; но скальд мог быть моряком, бондом, заниматься торговлей и т.д. Среди сочинителей стихов мы найдем мужчин и женщин, старых и молодых, людей знатных и даже конунгов, и простых бондов. Все интересовались поэзией, любили ее, и очень многие проявляли склонность к стихосложению. Собственно, правильно говорить не о том, кем еще мог быть скальд, а о том, что в определенной ситуации люди самого разного общественного положения и занятий могли обратиться к поэтическому творчеству, сочинить песнь. Поэзия была одним из нормальных, общепринятых способов выражения чувств, передачи сведений. Она не выделилась в особое занятие и на считалась редким даром избранных. Конечно, в те времена были и выдающиеся скальды, такие, как Эгиль Скаллагримссон или Сигват Тордарсон, песни которых служили образцом, а сами они пользовались широкой популярностью среди потомков именно как большие поэты, но в своей жизни были викингами, дружинниками, домохозяевами и т.п. Например, Эгиль был выдающимся викингом X в., а Сигват являлся приближенным норвежского конунга Олафа Святого, а затем и его сына Магнуса Доброго и выполнял при первом из них дипломатические функции, а при втором — роль политического советника. Любопытно, однако, что попав в плен к своему противнику, Эйрику Кровавой Секире, Эгиль смог спасти жизнь лишь при помощи хвалебной песни «Выкуп головы», что Сигват составил отчет о своей миссии к шведскому двору в стихотворной форме и что важную речь политического содержания, обращенную к конунгу Магнусу, он изложил в виде «Откровенной песни», в которой обратил внимание молодого государя и на опасные ее последствия; по свидетельству Снорри, речь Сигвата оказала соответствующее воздействие.

В том, что речи государственного значения и дипломатические отчеты облекались в стихотворную форму, скандинавы не находили ничего необычного. Когда норвежский конунг Харальд Хардрода влюбился в русскую княжну Елизавету Ярославну, он сочинил в ее честь хвалебную песнь. Другой раз Харальд, желая конфисковать земельные владения у противника, также сформулировал свое решение в виде висы (стихотворения). В важные моменты жизни исландцы и норвежцы, как, видимо, и другие скандинавы, обычно прибегали к стихотворному изложению своих мыслей и чувств. Но они охотно развлекались сочинением стихов и в обыденной обстановке. Тот же Харальд Хардрода, встретив в море рыбака, вступил с ним в стихотворный поединок. Скальдические стихи подчас импровизировали, и способность к импровизации была распространена. Повсюду — в поле и на пиру, в разгар боя и на тинге — могла быть сочинена или исполнена песнь.

Способность сочинять стихи ставилась древними скандинавами в один ряд с другими навыками и искусствами: с умением плавать, скакать верхом, играть на музыкальных инструментах, кузнечным ремеслом, стрельбой из лука, ездой на лыжах и т.д. Стихосложение было признаком ловкости и умения.

Скальды — дружинники конунгов обычно пользовались большим почетом. В одной из песен говорится о скальдах Харальда Прекрасноволосого: «По их одеждам и по их золотым кольцам видно, что они свои люди у конунга. У них красные меховые плащи с красивыми полосами, обвитые серебром мечи, сотканные из колес рубашки, золоченые перевязи, шлемы с вырезанными на них фигурами, наручные кольца, которые Харальда подарил им». Скальдов сажали на почетную скамью в пиршественной палате конунга. К их советам прислушивались, а сочиняемые ими хвалебные песни высоко ценили, ибо считалось, что восхваление скальдом хавдинга не просто увеличивает его славу среди людей, но умножает его удачу, счастье. Как считали древние скандинавы, точно так же как и многие другие народы, слово обладало магической силой: доброе, хвалебное слово имело положительное влияние на того, к кому оно было обращено, тогда как хула могла произвести самое губительное действие. Потому-то государи и другие вожди щедро одаривали воспевавших их скальдов и старались привлекать их ко двору. Со своей стороны скальды откровенно домогались королевских подарков и в своих стихах нередко просили и даже требовали их. И они при этом были движимы не простым корыстолюбием. Богатство, полученное в дар от хавдинга, связывало с ним получателя внутренними духовными узами; в этом богатстве материализовалось счастье, удача хавдинга, к которому в результате дара приобщался и тот, кто его получил. А поскольку счастье хавдинга считалось более полным и совершенным, чем счастье других, менее знатных людей, то получение богатства в подарок именно от конунга или ярла было особенно желанным.

Понятие богатства у викингов. Отношение викингов к золоту, серебру, чужеземным монетам, драгоценностям, красивым одеждам, украшенному оружию независимо от того, достались ли они в дар или в виде добычи, было особым. Захват богатства и удача в воинских делах не только увеличивали благосостояние и могущество викинга: он заботился о своей славе и славе рода. А преумножение славы и почета, которыми пользовались человек и его род, означало, по тогдашним представлениям, рост их удачи, «души народа», воплощавшейся в его главе и переходившей из поколения в поколение. Подвиги и добыча питали «душу рода», увеличивали его счастье и внутреннее благополучие; род удачливого конунга был богат счастьем. Для того, чтобы обеспечить счастье своего рода и сохранить его в материализованном виде — в форме добытых драгоценностей, их подчас зарывали в землю. Археологи, обнаруживающие все новые клады, предлагают разные объяснения их большого количества. Например, шведский ученый С. Булин высказывал предположение о том, что скандинавы прятали серебро и монеты в периоды внутренних неурядиц, нападений врага (сопоставление датировки монет, найденных в кладах, с сообщениями хронистов и саг о политических событиях, по-видимому, свидетельствует о росте кладов во времена смут и войн). Другие ученые, указывая на то, что клады так и не были вырыты ни их владельцами, ни потомками, склонны объяснять это особой целью их сокрытия. Как гласила легенда, верховный бог скандинавов Один повелел, чтобы каждый воин, павший в битве, являлся к нему с богатством, которое было при нем на погребальном костре или спрятано им в земле.

Вероятно, в действительности имелись разные причины, по которым скандинавы зарывали свои богатства в землю. О том, что драгоценности прятали навечно, свидетельствуют саги. Отец скальда Эгиля Скаллагрим утопил в болоте сундук с серебром, а сам Эгиль, получив два полных серебром сундука от английского короля Этельстана, незадолго до своей смерти спрятал их с помощью рабов, которых он убил затем, чтобы никто не знал о местонахождении клада. Буи Толстый, предводитель викингов из Йомсборга, смертельно раненный в морской битве, прыгнул за борт вместе с двумя ящиками, полными золота. Для этих людей благородные металлы и другие богатства представляли ценность прежде всего не как средства обмена, а сами по себе. Они упорно не желали упускать из своих рук захваченные драгоценности и видели в них воплощение личного и родового благополучия.

Песни скальдов. Не менее важными для обеспечения удачи и счастья семьи были слава, общественное уважение и память о подвигах и славных деяниях, совершенных ее предводителями. Скандинавы очень заботились о своих родословных, передавали из поколения в поколение родовые саги, охотно слушали рассказы о прошлом рода. Исландская историческая традиция, равно как и литература, основывалась преимущественно на родовых преданиях. «Добыча» и «слава» — два главных корня, питавшие «душу народа» у древних скандинавов. Поэзия была одним из важных средств приумножения славы викингов.

Фактическое содержание песен скальдов довольно однообразно. Чаще всего — это воспевание подвигов конунгов и хавдингов, их щедрости, повествование о битвах и походах. Конкретной информации стихотворение скальда обычно содержит немного. Но его песнь имеет весьма сложное и строго построение, с переплетающимися между собой фразами и насыщена своеобразными метафорическими оборотами — кеннингами. Упор в поэзии скальдов делается не на содержание, а но форму, которой стремились придать максимальную изысканность. Однако скальды не столько изобретали собственные образы, сколько пользовались традиционными условными обозначениями, подчас не связанными с содержанием стиха. Кеннинги вскоре приобрели стереотипный характер и крайнюю вычурность.

Искусство древнего скандинавского стихосложения в большой мере заключались в умении умножать число кеннингов. Наиболее распространенными были кеннинги: битвы («вьюга копий», «встреча мечей», «звон оружия»), воина («ясень битвы»), конунга («раздаватель колец», «правитель встречи мечей»), корабля («морской конь»), моря («дорога китов»), золота («огонь моря», «огонь воды», «пылающий голос жителей пещеры»), меча («змея битвы», «звенящая рыба кольчуги»), крови («волна битвы», «море меча», «пиво ворона», «напиток воина»), трупа («пища волка»), ворона («лебедь пота шипа ран»: «шип ран» — меч, а «пот меча» — кровь), огня («враг дома», «горе ветвей», «зло дерева»), неба («дом ветров», «корабельный сарай бури») и т.п. Нередко кеннинги были очень сложными. Таков, например, один из бесчисленных кеннингов человека: «расточитель янтаря холодной земли кабана великана», где «кабан великана» — это кит, «земля кита» — море, «янтарь моря» — золото. Человека можно было назвать «метателем огня вьюги ведьмы луны коня корабельных сараев», ибо «конь корабельных сараев» — корабль, «луна корабля» — щит, «ведьма щита» — секира, «вьюга секир» — битва, «огонь битвы» — меч.

При крайне вычурности и запутанности скальдические кернинги вводят нас в мир звенящих мечей и обагренных кровью секир; кораблей, увешанных по бортам разноцветными щитами и мчащихся по бурным волнам под надутыми северным ветром парусами; воинов, охваченных жаждой славы и богатства; конунгов, которые повелевают дружинами, раздают своим воинам оружие и кольца и устраивают для них пиры, — в мир викингов. Но в этом мире, неотъемлемыми аксессуарами которого были вороны и волки, пожирающие трупы, и обильно льющаяся кровь, вместе с тем высоко ценилась поэзия («напиток Одина», «мёд великанов») и слагались песни («прибой дрожжей людей костей фьорда»).

Часть кеннингов ныне непонятна. Но современникам их смысл был ясен: эти кеннинги, подчас связанные с мифологией и религиозными представлениям, порождали у древних скандинавов определенные ассоциации. Видимо, сложная структура песен скальдов и наличие в них условных оборотов объясняется магической ролью, которую выполняла эта поэзия. Стихотворение могло укрепить душу воспеваемого, но могло и повредить. Известно, например, что за песнь сочиненную в честь исландцев скальдом Эйвиндом, каждый бонд внес монету, и из собранных денег была отлита серебряная пряжка для поэта. Существует предположение, что особенности размеров скальдических стихов обусловлены языком магии. Не случайно Снорри считал творцом скальдического искусства Одина. В одной саге рассказывается, как от хулительного стихотворения, произнесенного скальдом, на ярла, против которого оно было направлено, напал ужасный зуд, в палате его стало совершенно темно, оружие, сорвавшись со стен, где оно было по обыкновению развешано, стало само убивать приближенных ярла. В поэзии скальдов очень сильны пережитки магической функции слова. Конунги старались держать при себе по несколько скальдов, и о редком из норвежских государей и ярлов той поры не сохранилось хотя бы одной панегирической песни. Вместе с тем существовали особые «хулительные песни» (нид), которые сочинялись с целью погубить тех, о ком они говорили. По исландским законам сочинителю и исполнителю хулительных стихов грозил штраф или даже объявление вне закона. Поэзия и магия, слово и действие представлялись неразрывно связанными. Здесь мы опять-таки сталкиваемся с верой в прямую, непосредственную действенность искусства, отражающей присущий скандинавам эпохи викингов дух активности и борьбы.

Точное значение слова «нид» (níð) не совсем ясно. По-видимому, оно могло означать не только хулительные стихи, но и жердь с насаженной на нее лошадиной головой. Жердь воздвигалась с той же целью, с какой сочинялись такие стихи. В «Саге об Эгиле» так рассказывается о его знаменитом ниде против Эйрика и его жены Гуннхильд. Прежде чем покинуть Норвегию — это было, еще когда Эйрик правил в Норвегии, а не в Нортумбрии, — Эгиль высадился на пустынную шхеру, вблизи норвежского побережья, взобрался на скалу, обращенную к материку, насадил лошадиную голову на орешниковую жердь и сказал: «Я воздвигаю эту жердь и обращаю нид против конунга Эйрика и его жены Гуннхильд, — и он повернул лошадиную голову в сторону материка. — Я обращаю нид против духов, населяющих страну. Пусть они все блуждают без дороги и не находят себе покоя, пока не изгонят Эйрика и Гуннхильд из Норвегии». Потом он всадил жердь в расщелину скалы и вырезал на ней рунами сказанное им заклятие. Несколько раньше в саге приводятся две строфы Эгиля, которые по своему содержанию в общих чертах совпадают с этим заклятием. В этих строфах выдержаны магические числовые соотношения между рунами: в каждом четверостишии по семьдесят две руны — трижды общее количество рун в руническом алфавите. Вероятно, эти строфы и вырезал Эгиль на жерди. Что касается Эйрика, то известно, что он вскоре был действительно вынужден покинуть Норвегию вместе с Гуннхильд и обосновался в Нортумбрии. Там Эгиль и выкупил свою голову хвалебной песнью.

Исследователи поэзии скальдов отмечают, что в развитии размеров, которыми пользовались скандинавские поэты, произошел скачок. Этот переход от архаических размеров к более сложным (к скальдическому «дроттвету») совершился в связи с превращением безличного продолжателя поэтической традиции, не сознававшего себя автором, в сознательного творца стихотворной формы, какими являлись уже древнейшие из скальдов. Такой скачок совершился к началу эпохи викингов. Возникает вопрос: не отражает ли этот переход к личному авторству в поэзии более широких сдвигов в сознании скандинавов кануна эпохи викингов, сдвигов в направлении известного развития индивидуальных черт человека начавшегося освобождения его самосознания от господства коллективных, родовых представлений, в которых до того растворялось его мышление? В стихах скальдов постоянно подчеркивается личный характер их поэзии. Вспоминается одна черта изобразительного искусства начального периода эпохи викингов: изучая резьбу на деталях корабля, саней и других деревянных предметах из погребения в Усеберге, норвежский исследователь Х. Шетелинг пришел к выводу, что это произведение нескольких весьма различных между собой мастеров, работавших в разных стилях. Шетелинг называет этих мастеров «старым академиком», «барочным мастером», «импрессионистом», мастером, работавшим под влиянием каролингского искусства и т.д. И хотя вопрос о мастерах Усеберга продолжает вызывать споры, индивидуальность творчества этих резчиков по дереву стоит вне сомнения.

Особенности культурной жизни скандинавов эпохи викингов. Таким образом, начало эпохи викингов характеризуется появлением у скандинавских народов индивидуальных творцов как в поэзии, так и в области изобразительного искусства. Индивидуальное их творчество было ограничено формой: изобретательность резчиков проявлялась в орнаментации при воспроизведении традиционных фигур зверей и чудовищ; искусство скальда — в бесконечном варьировании трафаретными кеннингами безотносительно к смысловому содержанию стихотворения и в строгих, по сути дела неизменных рамках принятого размера. Тем не менее сама эти гипертрофия формы служила, по выражению М.И. Стеблин-Каменского, средством преодоления безличной традиции творческим самосознанием индивидуального автора.

Сдвиги в сознании, которые нашли воплощение в художественных ценностях, созданных поэтами, художниками и резчиками, отражают духовную жизнь определенного слоя скандинавского общества эпохи викингов. Мастера и певцы были связаны прежде всего с конунгами и другими хавдингами, для них создавали свои произведения — украшали корабли, сочиняли хвалебные песни, вырезали изображения и надписи на поминальных камнях. Не нужно, однако, забывать, что искусство стихосложения и произведения скальдов были широко популярны. Точно так же и произведения резчиков и орнаменталистов, хотя и создавались нередко по заказу хавдингов, питались, несомненно, бытовавшими в народном прикладном искусстве мотивами, и одновременно служили художественными образцами, которые находили многочисленных продолжателей в среде бондов.

Перемены в материальном существовании скандинавских народов, вызывавшие настоятельную потребность в новых землях, жажду добычи, необходимость в постоянном обмене и т.д. и подготовившие их экспансию IX—XI вв., порождали у них вместе с тем новые жизненные установки, пробудили их к активности. Как это обычно присуще варварским народам, первым и нормальным выражением их активности были агрессивность и воинственность. Но одновременно с этим их активность выливается в широкие переселения и в оживление торговли. Это своего пробуждение сил народа выявлялось в самых различных формах, во всех сферах жизни, в частности и в искусстве. Отсюда — многообразие стилей, живость восприятий, напряженность и сила художественных произведений.

Руны. Рост индивидуального самосознания скандинавов нашел свое выражение и в рунических надписях, проливающих свет на многие стороны жизни этой эпохи. Руны появились на Севере за много веков до эпохи викингов, однако с ее началом совпали важные изменения в письменности: на смену древнему алфавиту — «старшим рунам» пришел новый — «младшие руны». Произошло упрощение письма: вместо прежних 24 знаков стало 16, причем, как полагают, эта перемена связана и со сдвигами в фонетике древнескандинавского языка. Не являются ли эти изменения еще одним показателем важных сдвигов в духовной жизни скандинавских народов, которыми ознаменовалось начало их экспансии? Именно к эпохе викингов относится большинство рунических надписей; наиболее богата ими Швеция. Но рунические письмена норманнов встречаются и далеко за пределами Скандинавии: в Англии, на острове Мэн, на территории нашей страны; неразборчивая руническая надпись оставлена викингами на плече статуи льва в Пирее. Рунические надписи немногословны и скупы, но в них скандинавы IX—XI вв. говорят с нами непосредственно.

Чаще всего надписи сообщают имена знатных людей и воинов, в память о которых они были высечены на камнях, и авторы их — обычно сородичи — подчеркивают благородство происхождения и славу этих людей, иногда и такие их качества, как щедрость, гостеприимство. Рунические камни воздвигались детьми в память о родителях, отцами — в память о сыновьях. Многие надписи высечены от имени жен и дочерей — женщина занимала в этом обществе достойное положение. Среди умерших, упоминаемых в рунических надписях, очень велико число неженатых молодых людей: они погибли на чужбине в военных походах или утонули в море. Но нередко имеются указания на торговые цели поездок в другие страны. Высокое общественное положение лиц, чьи имена встречаются в надписях, часто подчеркивается изображениями и орнаментом, которым украшены рунические камни. Здесь и звери, и птицы, и человеческие фигуры, и мифологические сцены, и корабли. По-видимому, изображения нередко раскрашивались, но краска не сохранилась. Бoльше всего надписей от языческой поры, во многих содержится обращение к богу Тору с призывом освятить руны. Упоминается и богатство, приобретенное воинами в походах, в том числе деньги, полученные от Кнуда в Англии, корабли дружины, ими возглавлявшиеся, ополчения народа, которыми они командовали. Нередки надписи, сделанные дружинниками в память о хавдингах и конунгами — о своих верных сподвижниках. Некоторые камни с надписями служили как бы титулами собственности: в них упоминаются земли и усадьбы, принадлежавшие отдельным лицам, имена тех, кто имел право их наследовать, причем среди наследников встречаются и женщины. Подобные камни ставились и на границах владений.

Однако наиболее часто руны употреблялись в магических целях. Каждая руна имела свое имя и была ассоциирована с тем или иным божеством языческого пантеона либо определенным явлением. Например руна As считалась руной мудрости и красноречия и была посвящена Одину, руна Sigel была руной победы и была посвящена солнцу, руна Tiw была руной бога войны Тира. Знание рун было привилегией сведущих людей, жрецов. Руны вырезались на оружии для придания ему смертоносной силы, на кораблях для защиты в плавании и т.д. В погребениях и местах селений древних скандинавов находят большое число рунических амулетов, которые были призваны защитить их хозяев от злых духов и придать удачу.

Древнегерманский рунический алфавит (футарк)

Активно использовались руны и для гаданий. Для этой цели руны вырезались на маленьких деревянных дощечках либо выбивались на кусочках кости либо камешках. По расположению случайно раскиданных рун предсказатель пророчил удачу либо наоборот поражение в том или ином начинании либо деле. Очень часто древние скандинавы не начинали нового дела, не испросив предварительно на это «воли богов».

Об употреблении рун для заклятий (ниде) мы уже рассказали выше.

С проникновением в XX—XII веках в Северную Европу и Скандинавию христианства руны постепенно стали вытесняться из употребления как часть старых языческих культов, противоречащие идеологии новой религии, пока, на конец, не были окончательно запрещены церковью. В Исландии, которая позже всех приняла христианство, руны продолжали употреблять вплоть до XVI века.

Погребения. Пожалуй, особенно ярко духовную культуру скандинавов этой эпохи характеризуют погребения. В связанных с ними обычаях находили непосредственное выражение представления о смерти и загробном мире, т.е. центральные идеи религии. Вместе с тем погребения представляют массовый материал, относящийся к различным социальным слоям, ибо на территории скандинавских стран обнаружены и частично изучены многие десятки тысяч могил и захоронений. Бесспорно норманнских погребений за пределами Скандинавии известно сравнительно немного; вещи скандинавского происхождения, которые подчас встречаются в могилах в Англии, Ирландии, Франции или на территории России, — далеко не всегда доказательство норманнской принадлежности погребенных.

Изучение погребений дало возможность археологам сделать ряд важных наблюдений. В Норвегии в течение VII и VIII вв. происходило постепенное упрощение обрядов захоронений, которое, возможно, уже отражало христианское влияние. Можно было бы предположить, что после начала норманнских походов в другие страны, когда контакты скандинавов с христианским населением Европы неизмеримо усилились, эта тенденция в приближении языческих форм погребений к христианским должна была получить новые импульсы. Однако наблюдается прямо противоположное: начало эпохи викингов характеризовалось возвратом к чисто языческим формам погребений. Вместе с покойником в могилу или на погребальный костер старались положить как можно бoльше вещей, которые считались необходимыми в загробном мире. Мы уже рассказывали о ладьях, готовых к «отплытию» в царство мертвых, о захоронениях хавдингов с их рабами, о необычайно богатом снаряжении, найденном во многих могилах викингов. Ни от одной эпохи не сохранилось такого обилия вещей, найденных в погребениях, как от эпохи викингов. Археологи отказываются объяснить это обстоятельство одним лишь ростом численности населения, не могут они удовлетвориться и ссылкой на богатство знати. Языческая реакция, ознаменовавшая начало эпохи викингов и нашедшая свое выражение, в частности, в погребальных обрядах, охватила все слои общества: среди находок в могилах того времени поражают даже не столько украшения и драгоценности, сколько количество простых вещей, находившихся в повседневном употреблении. Это сильное и всеобщее возрождение язычества и сопротивления религиозному влиянию, шедшему из тех стран, на которые нападали норманны, отражает, по мнению норвежских ученых, рост самосознания норвежцев. Культ предков и заботы о загробном существовании заняли видное место в кругу их представлений о религиозной практики.

В Дании христианское влияние в тот период было сильнее и языческая реакция, видимо, не носила столь всеобщего характера, как в Норвегии. Тем не менее язычество сохраняло корни в Скандинавии до конца эпохи викингов. Адам Бременский в 70-е годы XI в. описывал языческие празднества, совершавшиеся каждый девятый год в главном святилище Швеции, Старой Упсале, и сопровождавшиеся приношением в жертву людей и животных: по девяти голов от каждого рода живых существ мужского пола вешали на деревьях в священной роще. О подобных жертвоприношениях в Зеландии, в местности Лейре, рассказывает и немецкий хронист Титмар Мерзебургский (начало XI в.): здесь тоже через каждые девять лет, по его словам, убивали по 99 человек и столько же коней, собак и петухов для того, чтобы «примирить богов с теми бесчинствами, которые совершали». На остатках ковров, которые сохранились в погребении в Усеберге, видны стилизованные изображения людей, повешенных на деревьях. Имеются сообщения о принесении викингами пленных в жертву своим богам. Так, датский предводитель Рагнар Лодборг, атаковавший северное побережье Франции, приказал принести в жертву богам 111 захваченных воинов Карла Лысого. Когда же вскоре после этого датчанам стала грозить чума, их предводитель Хорик отпустил часть пленных, вернув им захваченную добычу, с тем чтобы задобрить бога франков.

Наиболее общее впечатление, создающееся при знакомстве с погребальными обрядами скандинавов того времени, — это необычайное многообразие их форм. Погребения в курганах и под небольшими насыпями встречаются бок о бок с погребениями без насыпей. Погребения в простых могилах перемежаются с погребениями в камерах, выложенных камнем. Наряду с погребениями в кораблях и лодках известны погребения, в которые клали часть ладьи, разрубленной на части; нередки погребения под камнями, выстроенными в контуры корабля. В одних случаях покойника снабжали всей утварью, считавшейся необходимой для продолжения в загробном мире земной жизни, мужчин хоронили с оружием, орудиями труда, лошадьми, собаками и т.п., женщин — с их рукоделием и домашним скарбом; практиковались как погребение трупов, так и сожжение. Нередко встречаются погребения по христианским обрядам — в могилах находят нательные кресты, и вместе с тем есть погребения, в которых наряду с крестом можно найти языческие символы (например, амулет, изображающий молот Тора). Частично различия в погребальных обрядах объясняются социальной принадлежностью погребенных: ясно, что захоронения в больших курганах, в ладьях или захоронения с богатой утварью могли практиковать лишь в среде знати. Вместе с тем погребения вовсе без вещей могли быть могилами не бедных людей, а принявших крещение. Захоронения, в которых встречаются вместе предметы языческого и христианского культа, интересны в качестве свидетельства перехода от старой религии к новой, не совершавшегося внезапно и подчас давшего своеобразный синкретизм верований. Многообразие погребальных обрядов обнаруживает отсутствие единства верований на территории всей Скандинавии: в разных странах и областях существовали свои религиозные представления о судьбе человека по окончании земного бытия. Из топонимики известно, что культ некоторых божеств не был распространен повсеместно. Многообразие форм захоронений, серьезные различия в погребальных обрядах не могут быть полностью упорядочены наукой при помощи установления их хронологии, географического размещения или атрибуции племенной принадлежности погребенных. В одно и то же время в одной местности население подчас практиковало разные формы захоронения своих покойников. Напрашивается предположение: общепринятых и единых представлений о потустороннем мире, о том, что происходит с человеком после смерти, и какой род существования будет он вести в царстве мертвых, — у скандинавов в эпоху викингов не существовало. Но поскольку идея загробной жизни — это одна из центральных идей религии, то возникает и другое предположение: языческие верования в ту эпоху, несмотря на временное их большое оживление, вообще находились в состоянии разброда. Религия предков, видимо, бóльше не давала непреложного ответа по крайней мере на некоторые самые существенные вопросы, возникавшие перед человеком.

Религиозные верования скандинавов. Относительно стройная система мифологии и религиозных верований, которую выводят многие историки древнегерманской культуры на основе изучение песен «Старшей Эдды» и исландских саг, вряд ли может быть отнесена к эпохе викингов. Скорее, это продукт позднейшего переосмысления разрозненных и противоречивых представлений, причем переосмысления, совершавшегося уже в период господства христианства, наложившего свой отпечаток на скандинавский эпос. Язычество в этот период господства христианства, наложившего свой отпечаток на скандинавский эпос, сохранялось преимущественно в эпосе, перестав быть живой религией. Судить по сагам и эддическим песням, сохранившимся в записи XIII в., о скандинавском язычестве было бы неосторожно. Эпоха викингов, начало которой ознаменовалось большим духовным подъемом, напряженностью языческой религиозной жизни, вместе с тем характеризовалась разрушением традиционных верований и представлений, кризисом привычного мировоззрения скандинавов.

Разложение общинно-родовых отношений, получившее новые мощные толчки в период экспансии викингов, в конечном счете привело к краху язычества. Христианское влияние, шедшее в Данию и Швецию из Германии, в Норвегию из Англии, нашло поддержку в самой Скандинавии, где его проводником стала укреплявшаяся и нуждавшаяся в идеологическом обосновании королевская власть. Тем не менее язычество медленно уступает свои позиции христианству, и даже в песнях о богах оно еще выступает в качестве духовной традиции, дающей мощные стимулы фантазии средневековых исландцев.

Как уже отмечалось, в отличие от поэзии скальдов, которая хранилась в первоначальной форме, песни о богах и героях , — «Старшая Эдда» — не восходят непосредственно к эпохе викингов. В большинстве своем ко времени их записи в XIII в. эти песни уже бытовали в устной традиции на протяжении многих поколений, подвергаясь изменению, переработке и переосмыслению. Поэтому то изучение духовной жизни скандинавов IX—XI вв. при помощи анализа эддических песен чревато ошибками и анахронизмами. Датировка эддических песен неясна и спорна, в любом случае они известны нам в позднейшей форме. Но вместе с тем есть все основания утверждать, что поэтический эпос скандинавов по своему содержанию восходит к героической поре их истории, к которой неизменно обращались исландцы последующих веков. Попытки некоторых археологов датировать песни «Старшей Эдды» при помощи упоминаемых в них вещей (оружия, украшений) неубедительны, но о том, что мифы, лежащие в основе многих песен, были распространены в Скандинавии уже в эпоху викингов, свидетельствуют как многочисленные изображения сцен из мифологии на камнях с руническими надписями, на дереве, оружии, тканях, относящихся к этой эпохе, так и стихотворения скальдов, в которых нашли широкое отражение мотивы эддических сказаний.

Древняя религия скандинавов, насколько о ней можно судить по наскальной живописи и данным археологии, основывалась на поклонении силам природы. Эта ее черта сохранилась в памяти о «старших» богах — ванах. Ньерд, Тир, Улль, Фрейр, Фрей были богами плодородия и изобилия, неба, солнца, морской стихии. К началу эпохи викингов в религиозных представлениях скандинавов произошли некоторые сдвиги. Отдельные божества, прежде олицетворявшие силы природы, приобрели антропоморфные черты. Главное место в скандинавском пантеоне перешло от ванов к асам. Согласно легенде, между асами и ванами произошла война, закончившиеся соглашением и обменом заложниками. От ванов в качестве заложников асам были даны Ньерд, Фрейр и его сестра Фрейя. Видимо, в этой легенде нашел отражение конфликт двух религий, а может быть, и какие-то столкновения между племенами. Так или иначе, ваны не потеряли своей популярности, и культ Фрейра в эпоху викингов был широко распространен в Скандинавии. Особенно важное место в этом культе занимали мотивы плодородия. Адам Бременский рассказывает, что в капище в Старой Уппсале стояли изображения Тора с молотом, Одина с оружием и Фрейра с фаллосом. Летописец воздерживается от описания культа этого бога. Но найдена статуэтка фаллического божества, возможно Фрейра. Фрейр давал людям мир и благоденствие, ему приносили жертву «для мира и урожая».

Постепенно складывается представление об асах, как о семье богов, живущих, подобно людям, в своей усадьбе Асгард. Они воюют с враждебными родами великанов и чудовищ, захватывают добычу и заложников, похищают женщин, пируют. Главой рода асов был Один. Он правит другими богами, как отец правит родом. Играл ли он эту роль в эпоху викингов, неясно. Однако черты хавдинга, инициатора битв и покровителя воинов, видимо, были присущи Одину уже в то время. По верованиям скандинавов, умершие попадали в Хель — мрачное царство мертвых, где царят холод, печаль, где все бездеятельны. Но воины, павшие в бою, считались избранниками Одина. Они одни получали доступ в Вальгаллу — огромный чертог Одина. Туда плыли на кораблях или ехали на конях, и о наличии таких представлений, помимо погребений, свидетельствуют многие рисунки на камнях. На некоторых из них видна валькирия, которая встречает всадника, подъезжающего к Вальгалле, в руке у нее кубок. Статуэтки, изображающие богато одетых женщин (предположительно валькирий) с кубками, и фигурки всадников были популярны: они найдены в Бирке, Хедебю и других местах. Викинги, принятые Одином в Вальгаллу, пируют в украшенном золотом зале. Каждый день они покидают дворец и вступают в сражение между собой, но затем вновь возвращаются к пиршеству и возлияниям. Когда наступит конец света, Один пойдет в бой во главе своего воинства. По преданию, датский вождь Рагнар Лодборг носил перед своим отрядом знамя с вышитым на нем изображением ворона Одина, который крылом указывал воинам направление похода (отсюда прозвище Рагнара: brog — знамя, lod — судьба). В честь Одина совершались возлияния «за победу» на пирах.

Но Один в глазах скандинавов был не только военным вождем, зачинщиком битв и сеятелем раздоров. Он — и вечный странник, никогда не остающийся не одном месте, старец в надвинутой на глаза шляпе, в голубом плаще, склонный к перевоплощениям и мистификации. Верхом на восьминогом коне Слейпнире (конь почитался скандинавами как священное животное), в сопровождении волка и воронов, зовущихся «Память» и «Мысль», он постоянно охотится, как бы олицетворяя дух беспокойства и тяги к странствиям, овладевший скандинавами в эпоху викингов. Он же — покровитель торговли. Наконец, Один — воплощение высшей мудрости, он считался источником магии и поэзии («меда Одина»). Чтобы стать всеведущим и получить знание рун, Один принес самого себя в жертву, повесившись на мировом дереве, пронзив себя копьем, и отдал один глаз в обмен на внутреннее зрение — мудрость.

Мнение некоторых ученых о том, что Один был божеством знати, военного класса, тогда как бог грома и молнии, рыжебородый силач Тор, являлся богом землевладельцев, вряд ли верно. Языческий культ в Скандинавии оставался общим для всех приверженцев, независимо от их социального положения. Показательна необычайно широкая популярность Тора, имя которого родители охотно давали детям, надеясь на его покровительство. Такие имена, как Торольф, Торфинн, Торгрим, Торир, Тора, Торгейр и т.п. — их насчитывается много десятков, — носили равно и знатные, и бонды. Амулет, изображающий молот Тора, можно найти в самых богатых погребениях. Его изображение скандинавские правители чеканили на своих монетах. Нередко викинги шли в бой, призывая на помощь Тора, ибо он тоже был богом-воителем. Вооруженный своим молотом, Мьелльниром, он сражался с великанами и чудовищами, защищая от них Мидгард — мир людей. Норвежские и вслед за ними ирландские конунги считали себя его потомками, викингов иногда называли «народом Тора». Имена Одина и Тора сохранились в скандинавских (а отсюда и в английских) названиях дней недели (швед. onsdag — день Одина, среда, torsdag — день Тора, четверг, fredag — день Фригг, жены Одина, пятница).

Но хотя Один и Тор равно были наиболее почитаемыми богами скандинавов, все же можно предположить, что в образе Одина викинги с бoльшей полнотой находили воплощение своих идеалов, нежели в образе Тора. Один несравненно более противоречив, многогранен, сложен и аристократичен, чем простодушный молотобоец Тор. Если в последнем воплотился культ физической силы, то могущество Одина заключалось скорее в мудрости, всеведении, хитрости. Качества, приписываемые Одину, — это качества, которыми в глазах тогдашних скандинавов должен был обладать удачливый вождь. В генезисе культа Одина остается много неясного (так, не выяснено его отношение с носителем злого начала в скандинавской мифологии — Локи), но существенно подчеркнуть одно обстоятельство. В эпоху викингов, как мы видели, наряду с развертыванием военной активности скандинавов, их агрессивности, наблюдался большой духовный подъем, который выразился в расцвете поэзии и изобразительного искусства. В Одине также можно видеть олицетворение обеих сторон жизни народов Севера: бог войны одновременно был и покровителем скальдов, источником вдохновения, колдуном.

Религия скандинавов не была проникнута моральным пафосом, нравственные понятия добра и зла в абстрактной форме были им чужды. Но вместе с тем эта религия придавала напряженность жизни. Все поведение человека подчинялось одному требованию, принципу: способствовать благу своего рода. Трусость, недостойные поступки могли повредить родовому счастью; неотомщенная обида, причиненная самому человеку или кому-либо из его близких, ложилась не только темным пятном на его честь, — она грозила разрушить душу рода, переходившую от предков к потомкам. И эта угроза была несравненно бoльшей в глазах скандинава, чем страх смерти, которую он презирал. Поэтому каждый шаг, каждый поступок имел определенное значение. Человек был преисполнен чувства ответственности за будущее рода, частью которого он являлся, частица души которого жила в нем. Но по этой же причине он постоянно ощущал в себе присутствие силы рода и знал о поддержке, которую в случае необходимости он получит от него.

В плавании, в далекой стране скандинавы не могли рассчитывать на такую поддержку. Но, нуждаясь в ней, они создавали подобие родовой группы, делаясь побратимами друг друга, обмениваясь нерушимыми и скрепленными кровью клятвами верности, вступая в защищенные гильдии и союзы воинов.

Разложение общинно-родового строя, ускорившееся в эпоху викингов, переселение в другие страны, разрушение прежней замкнутости и изолированности жизни, открытие новых миров — от Африки до Гренландии — неизбежно вели к подрыву и старой родовой идеологии, и синтеза ее — язычества. Войны, торговля, колонизация сопровождались установлением постоянных и тесных контактов с культурой народов, исповедовавших христианство. Для достижения успеха в чужой стране викинг, купец, переселенец должны были заручиться поддержкой господствующего в ней бога, ибо, по их представлению, божества, которые правили у них на родине, вне Скандинавии силы не имели. Скандинавы принимали христианство в Ирландии, Англии, Франции, в других странах, но по возвращении домой вновь совершали возлияния и жертвоприношения в честь Одина, Тора, Фрейра, чтили предков, насыпали курганы и ставили камни в память об умерших. Христианское учение о грехе и искуплении оставалось чуждым их сознанию. Христа они воспринимали как могучего витязя, правителя многих народов. Таким он и изображен на знаменитом Еллингском камне. Христос представлен здесь в позе распятого, но мастер, который высек его фигуру, изобразил скорее воина с распростертыми руками, чем страдальца.

Часто скандинавы меняли религию, убедившись в могуществе Христа, в удачливости поклонившихся ему людей. Саги упоминают скандинавов, придерживающихся, как тогда говорили, «смешанной веры»: обращаясь за помощью к Богу христиан, они не порывали с язычеством. Таков был исландский хавдинг Хельги Тощий: он верил в Христа, но на море прибегал к помощи Тора. Когда в 1000 г. альтинг принял закон о переходе всех исландцев в христианство, одновременно было оговорено, что допускается тайное отправление языческих обрядов и употребление конского мяса и крови, а также выбрасывание новорожденных. Языческие жрецы — годи становились нередко священниками, но интересовались при этом, смогут ли они обеспечить место в раю для такого количества сородичей и друзей, сколько может вместить построенная ими церковь. Синкретизм скандинавов этого времени проявлялся и в том, что бок о бок с предметами языческого культа в могилы нередко клали кресты. Все это, равно как и упомянутый выше разнобой в погребальных обрядах, — симптомы глубокого кризиса язычества.

Вместе с тем это был и социально-политический кризис: за сохранение старой веры в скандинавских странах обычно держалась родовая знать, которая издавна контролировала языческий культ и видела в нем гарантию своего могущества и независимости от конунга-объединителя, тогда как последний вместе с поддерживающими его слоями населения добивался установления своего единовластия, находя оправдание в христианском монотеизме. Как раз в эпоху викингов развертывается в странах Севера ожесточенная борьба между королями и родовой знатью, вылившаяся в конфликт между христианством и язычеством.

В песнях «Старшей Эдды» обитатели скандинавского Олимпа выступают не только вполне очеловеченными — в них подчас содержится насмешка над старыми богами и весьма низкая их оценка. В одной из песен о богах, известной под названием «Перебранка Локи», асам приписываются все низменные страсти, пороки и неблаговидные поступки. Забияки, воры, прелюбодеи, развратники, клятвопреступники, злословы — эти боги далеко не являлись в глазах своих почитателей образцами высокоморального поведения. Таковы картина, отражающая влияние христианства, но она возникла не вдруг.

Дискредитация асов началась задолго до XIII в. Недаром скандинавские источники говорят об отдельных викингах, которые не верили в богов и полагались только на «собственную силу». Конечно, неверно видеть в них каких-либо вольнодумцев и атеистов. Скорее то были люди, пережившие духовный перелом вследствие распада традиционных общественных связей и освящавших их языческих представлений. Подобные сообщения, как и поэзия скальдов, свидетельствуют, видимо, о становлении человеческой индивидуальности. Люди, порывавшие с родиной и не принадлежавшие более к тесно сплоченным родовым коллективам, которые в значительной мере поглощали личность и растворяли ее в себе, нередко поставленные вне закона, не могли не столкнуться со сложными и подчас неразрешимыми проблемами. Индивид в известной мере обособлялся от родовой группы, но в то же время не был способен достичь внутреннего самоопределения и утвердиться как личность. В условиях жизни, полной опасностей и превратностей, когда вслед за удачей и победой могло прийти жестокое поражение, а смерть подстерегала на каждом шагу, широкое распространение получили фаталистические взгляды. Возникла вера в безличную силу, правящую миром, в судьбу, которой подвластны и люди, и сами боги. Впоследствии, в «Прорицании Вёльвы», эта вера в судьбу примет форму предсказания всеобщей гибели мира в результате космической битвы асов с чудовищами, которая приведет к гибели богов.

В творчестве скальдов нашли отражение смятение человека того времени, переоценка ценностей, утрата веры в прежних богов. Скальд Халльфред, приближенный норвежского конунга Олафа Трюггвасона, который принуждал крестьян креститься, не хотел отказываться от приверженности Одину, за что получил прозвище «Трудного скальда». В одной из его песен нашла выражение внутренняя борьба, вызванная сохранением привязанности к старой вере, с одной стороны, и необходимостью следовать увещаниям конунга — с другой. В конечном счете побеждает воля государя. Халльфред, как и многие дружинники скандинавских королей, переходили в христианство по требованию своих повелителей, ибо в них в бoльшей мере, чем в богах, видели источник своего благополучия — и материального и духовного. Современники говорили, что нужно верить в того бога, которому поклоняется конунг Олаф Трюггвасон, ибо он был удачлив и обладал всеми доблестями хавдинга.

В религии всегда есть как бы два уровня: высший — учение о богах, то, что называется «богословием», и низший — культовые, обрядовые формы, действия, символика и ритуалы, священные предметы. Сила традиции в наибольшей мере присуща этому второму слою религиозных представлений и актов, которые играли значительную роль в общественной жизни скандинавов. Вера во всемогущество сов разрушалась, их место постепенно начинали занимать Христос и дева Мария, наделяемые при этом некоторыми качествами старых богов, тогда как традиционные обряды проявляли еще огромную живучесть. Язычество сохранилось не как система взглядов и идеология, а как суеверие и комплекс ритуалов. Из сферы официальной жизни его вытеснило христианство, но в частной жизни людей оно оставалось важным элементом.

Мифология. Древнескандинавские мифы отражены прежде всего в «Старшей Эдде» — песнях, сложенных еще в дописьменное время и записанных кем-то в первой половине XIII в., а также в «Младшей Эдде» — учебнике поэтического искусства, составленном Снорри Стурлусоном в 1222—1225 гг. и содержащем прозаическое изложение мифов и цитаты из древних поэтических произведений. Отражения древних мифов есть также в древнескандинавской поэтической фразеологии, в некоторых «сагах о древних временах» и еще кое-где в древнескандинавской литературе. По своему содержанию древнескандинавские мифы — это сказания о сотворении мира, его устройстве, его будущей гибели, о богах и легендарных героях.

В начале времен не существовало ничего, кроме пустой бездны, — так рассказывают древнескандинавские мифы.

Не было в мире
Ни песка, ни моря,
Ни волн холодных,
Земли еще не было
И небосвода,
Бездна зияла,
Трава не росла.

Но миф стремится описать сущность явлений, а для того чтобы описать сущность явления, надо его назвать. Поэтому миф не может обойтись без множества собственных имен. Изначальная бездна Гиннунгагап лежала между холодным Нифльхеймом на севере и жарким Муспелльсхеймом на юге. В Нифльхейме был источник Хвергельмир. Из него текли на юг реки Эливагар, каждая со своим названием. Истолковывать все эти названия очень трудно. Смысл их ускользает. Лед или иней с севера и искры с юга смешались в изначальной бездне, и из капающей жидкости возник великан Имир, или Аургельмир. Насколько можно понять очень неясный рассказ Снорри, возникновение жизни было похоже на процесс таяния.

Когда Имир вспотел во сне, у него подмышкой левой руки выросли сын и дочь, и его ноги породили вместе сына. Отсюда пошел род «инеистых» великанов. Из тающего инея возникла также корова Аудумла. Четыре молочные реки текли из ее сосков. Аудумла лизала камни, покрытые соленым инеем, и вылизала из одного камня великана по имени Бури. Бор, — сын Бури, с Бестлой, дочерью Больторна, породил богов Одина, Вили и Ве. Боги убили Имира, и в его крови погибли все «инеистые» великаны, кроме Бергельмира. Боги притащили тело Имира в середину изначальной бездны и создали из него мир: из крови — море, из мяса — землю, из костей — горы, из зубов и осколков костей — камни, из черепа — небо, из мозгов — облака, а из ресниц — Мидгард, царство людей, буквально — «средний двор». Правда, в «Старшей Эдде» есть отзвук другого представления: боги подняли землю из моря и таким образом создали Мидгард. Такие противоречия и непоследовательности обычны в мифах. Например, карлики возникли не то из личинок, которые завелись в разлагающемся теле Имира, не то из крови некоего Бримира и костей некоего Блаина.

В углах неба боги поставили четырех карликов — Аустри, Вестри, Нордри и Судри, что значит «восточный», «западный», «северный» и «южный», а из искр Муспелльсхейма создали солнце, луну и звезды. Наконец, боги — то ли Один, Вили и Ве, то ли Один, Хёнир и Лодур — нашли два древесных ствола и создали из них первых людей — Аска и Эмблу, что значит «ясень» и «лоза». В завершение боги построили свое царство — Асгард, т.е. «двор асов». Таким образом, жизнь возникла в форме огромного человекоподобного существа, по-видимому, обоеполого, и потом развивалась в последовательности — великаны, боги, люди. Великаны соответствуют ископаемым чудовищам современной палеонтологии. Тело изначального великана, т.е. человекоподобное тело, в мифе не только прообраз материального мира, но и начало различных форм материи.

В древнескандинавских мифах мир подобен человеческому жилью, окруженному пустынными и опасными землями. В середине мира находится Мидгард, царство людей. Но Мидгард — это весь населенный мир. О пределах этого населенного мира образно говорится в одной очень древней стихотворной юридической формуле, согласно которой нарушитель договора будет вне закона повсюду, где

Крещеный люд
В церкви ходит,
Языческий люд
Капища почитает,
Огонь горит,
Земля зеленеет,
Ребенок мать зовет,
А мать ребенка кормит,
Люди огонь зажигают,
Корабль скользит,
Щиты блестят,
Солнце светит,
Снег падает,
Финн на лыжах скользит,
Сосна растет,
Сокол летит
Весь весенний день,
И дует ему ветер попутный
Под оба крыла,
Небо круглится,
Мир заселен,
Ветер воет,
Воды в море текут,
Люди зерно сеют.

Рядом с Мидгардом расположен Асгард, царство богов. В нем есть великолепный луг Идавёлль и много чертогов богов и богинь, каждый — со своим названием и своими особенностями. Но в мифах одна и та же местность может быть по-разному расположена, так что невозможно составить карту мифологического мира. Асгард не только рядом с Мидгардом, но он также и на небе. Так, на небе находятся палаты Одина — Вальгалла, буквально «палаты убитых в битве». На небо ведет мост, который называется Биврёст или Бильрёст. По «Младшей Эдде», мост этот — радуга. За пределами населенного мира лежит Утгард — «внешний двор», царство злых сил, постоянно угрожающих богам и людям. Там же находится Етунхейм — «жилье великанов». Великаны —это изначальные существа, которые сильнее богов и, так как они древнее богов, они не только больше их знают, мудрее их, но и представляют собой силы изначального хаоса и поэтому враждебны населенному и устроенному миру.

Вместе с тем земля окружена океаном, в котором лежит кольцом мировой змей Ермунганд. В океане живет великан Эгир. У него происходил однажды знаменитый пир, на который собрались все боги. Жена Эгира, коварная Ран, ловит, в свои сети тех, кто терпит кораблекрушение. Разные страны света связаны с разными мифологическими представлениями. С юга придет, когда настанет конец мира, великан Сурт, окруженный огнем. Там же расположен Мюрквид — «лес мрака». Царство злых сил лежит по преимуществу на севере и востоке. На востоке находится царство великанов и Ярнвид — «железный лес», где живут великаны в обличье волков. Широкие реки отделяют царство великанов от Мидгарда. На севере живут «инеистые» великаны, и там сидит Хресвельг, что значит «пожиратель трупов», — орел, который взмахами своих крыльев нагоняет бурю. На севере же находится Нидавеллир — «поля мрака» — и царство мертвых. Но существовали и другие представления: мертвые живут в своих могилах или в подземном царстве Хель, а Хель — это и подземное царство мертвых, и великанша — повелительница этого царства, и сама смерть, и процесс разложения трупа, его сине-черная окраска. Мертвые попадают в Хель по мосту, который охраняет злой пес, а потом через ворота с поднимающейся решеткой. Надо быстро проходить через эти ворота, чтобы решетка не упала на пятки. Палаты Одина Вальгалла — это тоже жилище мертвых: туда попадают убитые в битве. Но почему-то там оказываются не только убитые в битве, но и другие мертвые.

Существовало также представление о мире как жилище, расположенном вокруг большого дерева, или храме со священным столбом в середине. Ясень Иггдрасиль распростер свои ветви над миром и кладет ему предел в пространстве. Поэтому он — древо предела. Верхушка этого мирового древа упирается в небо, а корни уходят глубоко в землю, один корень — в Хель, другой — в царство «инеистых» великанов, а третий — не то в царство людей, не то в царство богов. У подножья древа находится источник не то богини судьбы Урд, не то мудрейшего великана Мимира. На древе сидит орел, а между глаз орла — ястреб, по древу бегает белка, олень грызет ветви древа, а корни древа грызут змеи. Мифологическое объяснение имело и многое другое. Например, движение солнца по небу объясняется в древнескандинавских мифах тем, что два коня тащут солнце, а за ним мчится волк, а впереди него — другой волк; смена дня и ночи — тем, что день приводит конь Скинфакси — «сияющая грива», и т.д.

Конечно, всякое сказание, даже самое фантастическое, обобщает реальный опыт людей. В любом мифе можно обнаружить отражение быта того общества, в котором этот миф слагался. Но любопытно, что наиболее реалистические человеческие образы в мифах — это боги. О них всего больше рассказывается в мифах. Они наиболее яркие и содержательные образы мифов. Боги, правда, могущественней людей, но они не бессмертны и наделены всеми человеческими слабостями и пороками. Они обманывают, ссорятся, влюбляются, изменяют, трусят, завидуют, хвастаются совершенно так же, как люди.

Наиболее многосторонний образ древнескандинавской мифологии — это Один, глава и отец рода богов. В Одине демоническое начало сочетается с невротическим самоистязанием, злая воля — с вдохновением и мудростью, образуя сложный и противоречивый, но, тем не менее, цельный образ.

Один — бог войны и смерти. В начале битвы было принято метнуть копье во вражеское войско, тем самым посвящая его Одину. Ворон, птица, питающаяся трупами, была посвящена Одину. Два ворона всегда сопровождают Одина. По-видимому, воронам, как птицам Одина, приносили жертвы. В «Книге о заселении Исландии» рассказывается, что Флоки Вильгердарсон открыл Исландию, после того как принес жертвы трем воронам. Он пустил их лететь впереди своего корабля, и третий ворон нашел Исландию. Волки тоже были посвящены Одину. Его двух волков зовут Гери и Фреки, что значит «жадный» и «алчный». Воинственные девы валькирии, служанки Одина, приводят павших в битве в его палаты — Вальгаллу, и эти так называемые эйнхерии, или воины Одина, сражаются там каждый день друг с другом и потом пируют. Повар Андхримнир варит им в котле Эльдхримнире кабана Сехримнира, который к вечеру каждого дня снова оказывается целым.

Один — покровитель героев. Он ведет их к победе, дает им свое копье Гунгнир, делает их неуязвимыми, учит их боевому порядку, дает им советы. Но он помогает своим любимцам добиваться победы скорее хитростью, чем силой, и он сам не принимает участия в битвах, он только вызывает их. Он сеятель распрей и раздоров. Его обвиняют в том, что он дает победу несправедливо, и нередко он сам убивает своих любимцев. Он также герой многих любовных историй, в которых он коварно соблазняет женщин. «Злодей» — одно из его имен, «ужасный» — другое. У него вообще множество имен. Он любит принимать разные имена и менять свой образ. Его представляли себе как старика с длинной седой бородой, в шляпе, низко надвинутой на лоб, в синем плаще. «Скрывающийся под маской», или «переодетый», — тоже его имя.

Зловещий полумрак окружает Одина в мифах. Он — бог колдовства и мудрости. Он приобрел тайные знания, подвергнув самого себя истязанию, подобно шаману. Он повесился на мировом древе Иггдрасиль, пронзив себя копьем. Так висел он

В ветвях на ветру
Девять долгих ночей,
Пронзенный копьем,
Посвященный Одину,
В жертву себе же,
На дереве том,
Чьи корни сокрыты
В недрах неведомых.

Так приобрел он знание рун, заклинаний и колдовства. Поэтому Один — бог повешенных, т.е. казненных через повешение или принесенных так в жертву. Он их оживляет, и они сообщают ему потусторонние тайны. Двух воронов, которые всегда сопровождают Одина, зовут Хугин и Мунин, что значит «мысль» и «память». Одина представляли себе одноглазым, и его дефектное физическое зрение — это, конечно, символ его духовной зоркости. Само его имя происходит от слова, которое значит «дух», «исступление», «поэзия».

Дело в том, что Один — также бог поэзии, т.е. магии слов, и покровитель поэтов. В результате ряда убийств и обманов ему достался мед поэзии. Это произошло так. Асы и ваны — два враждовавших между собой рода богов — в знак мира собрали свою слюну в сосуд и сделали из нее Квасира, величайшего мудреца. Возможно, что это имя одного корня с русским словом «квас». Карлики Фьялар и Галар заманили Квасира к себе, убили его и смешали его кровь с медом. Так возник мед поэзии. Всякий, кто пьет этот напиток, становится поэтом. Карликам пришлось отдать мед поэзии великану Суттунгу, отца и мать которого они убили, и тот поручил своей дочери Гуннлёд хранить этот напиток в скале Хнитбьёрг. Один встретил на лугу девять косарей и подстроил так, что они все перерезали друг другу горла из-за точила, которое он им обещал. Затем, назвавшись Бёльверком, т.е. «злодеем», он взялся заменить великану Бауги, брату Суттунга, девятерых работников, но в награду потребовал дать ему напиться меда поэзии. Обернувшись в змею, Один пробрался сквозь скалу Хнитбьёрг, которую просверлил Бауги, соблазнил Гуннлёд, дочь Суттунга, и выпил весь мед. Затем Один обернулся в орла и полетел в Асгард. Суттунг тоже обернулся в орла и погнался за ним. Один еле успел выплюнуть мед в сосуд, подставленный асами, — часть меда ему пришлось выпустить через задний проход, так как Суттунг настигал его, и это та часть меда поэзии, которая досталась бездарным поэтам. Поэзия в этом сказании — нечто совершенно материальное: ее хранят в сосуде, пьют, выплевывают и т.д. Именно такое представление нередко проступает у древнескандинавских скальдов. Например, в хвалебной песни Эйнара по прозвищу Звон Весов, исландского скальда X в., говорится, что «волна медового моря с шумом ударяется об утес песни», т.е. о зубы скальда.

Тор во многом противоположен Одину, и прежде всего он настолько же прост, насколько образ Одина сложен. Тор — это наиболее однозначный и ясный образ древнескандинавской мифологии. Большой и очень сильный, вспыльчивый и простодушный, с рыжей бородой, косматыми бровями и громким голосом — таков Тор. Он может много съесть и много выпить, и он побеждает силой, а не умом. Сила его возрастает, когда он в гневе, и он может еще умножить ее, надев свой чудесный пояс. Его сыновья — Магни и Моди, что значит «сила» и «смелость», и это, конечно, олицетворение его качеств. Атрибут Тора — каменный молот Мьёлльнир — слово одного корня с русским словом «молния». Молот этот возвращается в руку бросившего его, как бумеранг. В колеснице, запряженной парой козлов, и в сопровождении своего слуги Тьяльви Тор совершает поездки на восток, в страну великанов, и там поражает их своим молотом. Если бы он не истреблял их, они бы стали так многочисленны, что мир был бы опять ввергнут в хаос и жизнь на земле стала бы невозможна. Обычно случается, что, когда Тор в походе против великанов, богам как раз и нужна его помощь. Его называли «ужасом великанов», «другом людей», «защитником Асгарда». Его считают богом грома и молнии. Но, в сущности, гроза и гром — это лишь символы его качеств. К тому же в Исландии гроза — редкое явление. Тор почитался также как бог плодородия (возможно потому, что гроза — это дождь) и как защитник от колдовства, болезней и всего злого. Его молот освящал брак и обеспечивал покой умершему. Тор считался также защитником воинов. Его имя входит в огромное множество исландских личных имен, таких, как Торстейн или Торвальд, а также названий местностей в Исландии, таких, как Торсмёрк или Торсейри. Его изображения украшали и столбы почетного сиденья, и носы кораблей. О популярности Тора в Исландии свидетельствует также обилие рассказов о нем, сохранившихся в древнескандинавской литературе, а также то, что эти рассказы явно имели целью не столько сообщить мифологические сведения, сколько позабавить фантастическим и комическим, т.е. были своего рода сказками.

Вот вкратце один из рассказов Снорри о Торе. Однажды, когда Тор уехал на восток сражаться с великанами, Один на своем восьминогом коне Слейпнире заехал в Етунхейм и поспорил с великаном Хрунгниром о том, чей конь лучше. На своем коне Золотая Грива Хрунгнир догнал Одина у ворот Асгарда, и асы были вынуждены пригласить великана выпить с ними. Опьянев, Хрунгнир стал хвастаться, что перенесет к себе Вальгаллу, потопит Асгард, перебьет всех богов и уведет к себе Фрейю и Сив, жену Тора. Асам надоело его хвастовство, и они произнесли имя Тора. Как только они произнесли его имя, явился и сам Тор с молотом. Хрунгнир вызвал его на поединок, и Тор отправился в назначенное место. Между тем великаны приготовили из глины человека девяти миль в высоту и трех миль в ширину и вложили в него, за неимением другого, сердце кобылы. Глиняный великан так испугался, увидев Тора, что обмочился. У Хрунгнира сердце было из камня, с тремя остриями, голова и щит его тоже были из камня, а оружием его было точило. Тьяльви, слуга Тора, побежал вперед и сказал Хрунгниру, что Тор собирается напасть на него снизу, из-под земли. Хрунгнир поверил и положил щит себе под ноги. Тут появился Тор и бросил в Хрунгнира свой молот, а Хрунгнир бросил в Тора свое точило. Молот и точило встретились в воздухе, и точило сломалось. Одна половина его вонзилась в голову Тора, и тот повалился. А молот разбил голову Хрунгнира в куски, и Хрунгнир упал, но так, что одна нога его легла на шею Тора. Между тем Тьяльви легко справился с глиняным великаном. Но ногу Хрунгнира никто не мог снять с шеи Тора, кроме его сына Магни, которому было тогда три ночи. В награду он получил от Тора коня Золотая Грива. Прорицательница Гроа, жена Аурвандиля, начала было говорить заклинание, которое должно было освободить Тора от куска точила, который засел у него в голове. Но тут Тор рассказал ей о том, как он переправлялся через ледяные реки с Аурвандилем в корзине на спине и как палец на ноге у Аурвандиля торчал из корзины и замерз, так что Тор отломил его и бросил в небо, где тот превратился в звезду. Гроа тогда так обрадовалась, что Аурвандиль жив и скоро вернется, что забыла заклинание, и кусок точила так и остался в голове Тора. Поэтому точило нельзя бросать поперек пола, а то шевелится тот кусок в голове Тора.

Рассказывалось также о том, как Тор ловил на удочку мирового змея, и приманкой у него была бычья голова, но великан Хюмир, который был вместе с Тором в лодке, испугался мирового змея и перерезал лесу. Комических деталей много в песни о том, как великан Трюм похитил у Тора молот и Тору пришлось ехать к Трюму, переодевшись Фрейей, которая якобы согласилась стать женой Трюма. Сказочного элемента много в рассказе о том, как Тор в гостях у Удгардалоки подвергался трем испытаниям силы. Сначала он пытался опорожнить рог, но ему удалось тремя глотками лишь немного уменьшить его содержимое. Затем он пытался поднять кошку, взяв ее рукой под живот, но ему удалось заставить ее поднять от земли только одну лапу. Наконец, он боролся со старухой, но не мог с ней справиться, и она поставила его на колени. Потом оказалось, впрочем, что рог сообщался узким концом с морем, кошка была мировой змей, а старуха была старость, так что во всех трех случаях, когда Тор как будто оплошал, он на самом деле, сам того не подозревая, проявил необычайную силу.

Один и Тор принадлежат к асам — роду, к которому относится большинство богов. Но есть еще другой род — ваны, с которыми асы первоначально воевали. К ванам относятся Фрейр и Фрейя, дети Ньёрда от брака с родной сестрой. Такой брак был принят у ванов, и это, вероятно, отражение каких-то архаичных форм брака.

Фрейр — бог плодородия. Он дарует мир и богатство. В его власти дождь и солнце. Его призывают на свадьбах, он дарует счастье девушкам и женщинам, освобождает пленников. Но он также храбрый воин, и один из его атрибутов — меч. Другие его атрибуты — чудесный корабль Скидбладнир — ему всегда дует попутный ветер, и он складывается так, что его можно положить в карман, — и золотой кабан Гуллинбурсти, щетина которого светится так ярко, что ночь становится светлой. Из саг видно, что в Исландии существовали жрецы Фрейра, а также лошади, посвященные Фрейру. Большим распространением пользовался, по-видимому, миф о том, как Фрейр сватался к Герд, дочери великана Гюмира, через своего слугу Скирнира.

Фрейя, сестра Фрейра, — тоже богиня плодородия и деторождения. Но она имеет отношение не только к рождению, но и к смерти. Один берет себе половину павших воинов, она — другую половину. Фрейя имеет отношение и к колдовству. Один учился у нее сеиду — самому изощренному виду колдовства. В мифах она неверна своему мужу Оду, и великаны зарятся на нее. Она даже была возлюбленной своего брата. В одной мифологической песни говорится, что она распутна, как коза.

О Ньёрде, отце Фрейра и Фрейи, в древнескандинавских памятниках сохранились только отрывочные сведения. Его жилище называется Ноатун, что значит «корабельный двор». Упоминается его неудачный брак со Скади, дочерью великана Тьяци. Скади вступила в этот брак по недоразумению: она думала, что выбирает в мужья Бальдра, а не Ньёрда. Скади не понравились море и крик морских птиц в Ноатуне, а Ньёрду не понравились горы и вой волков на родине Скади, где она ходит на лыжах и стреляет из лука. О Тюре — самом храбром из асов — рассказывается только, как он потерял правую руку, положив ее в пасть волку Фенриру в залог того, что боги не обманут волка. О Хеймдалле сохранились только очень отрывочные сведения: он родился от девяти матерей, которые были сестрами; он нуждается в сне меньше, чем птица, и слышит, как трава растет; он светлейший из асов, и люди — его дети. Еще менее ясны образы Улля, Видара и Вали, Форсети, Хёнира, Лодура и многочисленных богинь, имена которых упоминаются в древнескандинавских памятниках. В ряде случаев трудно сказать, идет ли речь о разных божествах или об ипостасях одного божества, его свойствах или именах, получивших самостоятельное существование. Так, Скульд, что значит «должное», — имя одной из норн, богинь судьбы, и одной из валькирий, богинь битвы, и, по-видимому, норны и валькирии — это разные аспекты тех же божеств женского пола, которые в своем менее определенном аспекте назывались также дисами. Но слово «дис» встречается также в стершемся значении «женщина» или «знатная женщина».

Наиболее странный и противоречивый образ древнескандинавской мифологии — это Локи. С одной стороны, он зачинщик всякого обмана и зла. Его коварство не имеет границ. Он причина смерти светлого бога Бальдра, и это его самое страшное преступление, за которое он потерпел жестокое наказание. Но, с другой стороны, поступки Локи — это как будто неожиданные для него самого и безответственные причуды. Он похож на шутника, который сам не понимает, какие последствия может иметь его шутка. И он строит козни не только против богов, но и против великанов, т.е. злых сил, а подчас и самого себя ставит в трудное положение, из которого ему, впрочем, благодаря его хитроумию, обычно удается выйти. Хотя Локи не останавливается перед тем, чтобы предать Тора, в других мифах он сопровождает его как его помощник и слуга. Хитрость Локи в этом случае оттеняет простодушие Тора. Нередко Локи оказывается советником богов и помогает им выбраться из трудного положения. При случае Локи поносит последними словами всех богов и богинь без исключения. Но его поношения — это в основном правда. Локи вообще похож на злого и умного шута богов.

Вот один из мифов, в котором Локи играет двойственную и отчасти комическую роль. Некто предложил богам построить для них крепость, неприступную для великанов, и в награду просил отдать ему Фрейю, солнце и луну. Помогать ему должен был только его конь Свадильфари. По коварному совету Локи боги согласились на предложение. Но когда они увидели, что, благодаря помощи Свадильфари, который перевозил целые горы, строителю удастся построить крепость в срок, они испугались, стали грозить Локи и потребовали, чтобы он как-нибудь помешал постройке крепости. Локи пришлось согласиться. Он обернулся в кобылу, своим ржаньем ночью привлек к себе Свадильфари и таким образом помешал достроить крепость в срок. Строитель пришел в ярость, и боги поняли, что он — великан. Они позвали Тора, и тот разбил череп великана своим молотом. А Локи родил от Свадильфари восьминогого серого жеребенка Слейпнира, который потом стал конем Одина.

Единственный бог, о котором рассказывалось только хорошее, — это Бальдр, сын Одина и Фригг. Он и необычайно красив, и светел, и мудр, и красноречив, и добр. Правда, рассказывалось в основном не о нем самом, а о его смерти. Бальдру снились злые сны, которые предвещали ему смерть. Тогда Фригг, его мать, взяла клятву со всего на свете — с огня и воды, железа и всякого металла, камней, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц, яда и змей, — что они будут щадить Бальдра. После этого боги стали забавляться тем, что на поле тинга, где нельзя убивать, они бросали копьями и камнями в Бальдра или рубили его, а он оставался невредимым. Это не понравилось Локи. Он отправился в обличье женщины к Фригг и узнал у нее, что она не взяла клятвы с одного побега омелы — он показался ей слишком молодым, чтобы требовать с него клятвы. Локи срезал этот побег, сделал из него стрелу и посоветовал слепому богу Хёду, брату Бальдра, бросить ее в Бальдра. Локи направил руку Хёда, и стрела пронзила Бальдра, и тот упал пораженный насмерть. Это было самое большое несчастье, которое когда-либо случалось с богами и людьми. Но мстить Локи было нельзя, так как поле тинга священно. Все боги плакали и не могли сказать ни слова, но всего тяжелей была потеря Одину, так как он всего лучше понимал, насколько она велика. Хермод, другой сын Одина, по просьбе Фригг отправился на Слейпнире к Хель, чтобы попытаться выкупить у нее Бальдра.

Асы принесли труп Бальдра на берег моря. Они хотели сделать погребальный костер на корабле Бальдра. Но никто не мог сдвинуть этот корабль с места. Пришлось послать за великаншей Хюрроккин. Она приехала верхом на волке, и змея была на нем уздечкой. Хюрроккин сразу же сдвинула корабль, так что из-под него полыхнул огонь и земля затряслась. Увидев великаншу, Тор в гневе схватился за молот, но боги убедили его пощадить ее. Когда труп Бальдра положили на корабль, у жены его Нанны сердце разорвалось от горя, и она умерла. Тор освятил погребальный костер своим молотом и — всё еще в гневе — пихнул в огонь карлика, который пробегал у него под ногами. Многие собрались на похороны Бальдра: Один со своими валькириями и воронами, Фрейр в повозке, запряженной кабаном Золотая Щетина, Хеймдалль на коне Золотая Чёлка, Фрейя в повозке, запряженной кошками, многие великаны. Один положил на погребальный костер свое чудесное кольцо Драупнир, из которого каждую девятую ночь возникают восемь колец такого же веса. Конь Бальдра был взведен на погребальный костер во всей сбруе.

Между тем Хермод ехал девять ночей по темным и глубоким долинам и наконец подъехал к мосту через Гьёлль. Привратница, охраняющая мост, сказала ему, что пять полчищ мертвецов проехали через этот мост накануне, но шуму было меньше, чем от него одного. Хермод встретился с Бальдром (т.е., очевидно, с его тенью?) и заночевал у него. На утро Хермод обратился к Хель с просьбой отпустить с ним Бальдра. Но та поставила условием возвращения Бальдра — чтобы все живое и мертвое оплакивало его. И боги разослали по всему свету гонцов, прося плакать по Бальдру, и все на свете плакали — люди и звери, земля и камни, деревья и металлы. Но в одной пещере сидела великанша — она назвалась Тёкк, — которая не захотела плакать, и говорят, что это был Локи.

Смерть Бальдра была первым предвестием того, что приближается «рагнарёк» — буквально «судьба богов», т.е. конец мира. Впрочем, в сказании о рагнарёке время как-то странно ориентировано. Конец мира, по-видимому, будет в будущем, но он вместе с тем как будто уже был в прошлом. Во всяком случае, в «Прорицании Вёльвы» граница между прошлым и будущим неясна. Более четок рассказ «Младшей Эдды», который здесь и приводится в сокращении. Концу мира будет предшествовать страшная зима фимбульветр. Снег повалит со всех сторон, настанут суровые морозы, задуют резкие ветры, и три года подряд не будет лета. Начнутся жестокие войны. Братья поднимут руки друг на друга, и никто не пощадит ни родного отца, ни родного сына. Волк проглотит солнце, а другой волк — луну, и звезды исчезнут с неба. Земля так затрясется, что деревья вывалятся из нее, горы обрушатся, все оковы сломаются, и на свободе окажется волк Фенрир. Море нахлынет на сушу, потому что мировой змей повернется в нем и полезет на берег. Поплывет корабль Нагльфар, построенный из неподстриженных ногтей мертвецов. Волк Фенрир так разинет пасть, что его нижняя челюсть коснется земли, а верхняя — неба. Яд, изрыгаемый мировым змеем, отравит весь воздух и все воды. Небо расколется, и прискачут сыны Муспелля (кто он такой, неясно). Под их тяжестью мост Биврёст, который ведет на небо, провалится. Впереди них будет Сурт, окруженный огнем. На поле Вигрид, где произойдет последняя битва, прибудут также волк Фенрир, мировой змей, Локи и с ним все воины Хель, великан Хрюм и с ним все «инеистые» великаны. Тогда Хеймдалль затрубит в свой рог, и боги соберутся на тинг, а Один будет советоваться с черепом мудреца Мимира. Мировое древо Иггдрасиль затрясется, и всё на земле и на небе будет объято ужасом. Начнется последняя битва. Один сразится с волком Фенриром, и Фенрир проглотит его, но Видар, сын Одина, разорвет Фенриру пасть, и тот подохнет. Тор схватится с мировым змеем и умертвит его, но умрет от его яда. Фрейр будет храбро бороться с Суртом, но падет, так как при нем не будет его меча. Противником Тюра будет вырвавшийся на волю свирепый пес Гарм, и оба погибнут. Хеймдалль будет биться с Локи, и оба погибнут. Тогда Сурт зальет землю огнем и сожжет весь мир.

Солнце померкнет,
Земля тонет в море,
Срываются с неба
Светлые звезды,
Пламя бушует
Питателя жизни,
Жар нестерпимый
До неба доходит, —

говорится в «Прорицании Вёльвы».

Итак, весь мир сгорел, и погибли все боги и все люди. Но конец мира — это вместе с тем его новое начало. Земля снова подымется из моря, зеленая и прекрасная:

Вздымается снова
Из моря земля,
Зеленея, как прежде:
Падают воды,
Орел пролетает,
Рыбу из волн
Хочет он выловить.

На земле заколосятся засеянные хлеба, вернутся Бальдр и Хёд и другие боги младшего поколения — Видар и Вали, Моди и Магни с молотом Тора. Они будут жить на чудесном лугу Идавёлль и вспоминать события прошлого. А от Лив и Ливтрасира (что значит «жизнь» и «пышащий жизнью»), человеческой пары, пережившей пожар мира, пойдет новый человеческий род, который снова заселит весь мир. Так будущее окажется в то же время прошлым, а время — подобным вращающемуся веретену.

Сказания о героях. Мифами обычно называют только сказания о богах. Но, в сущности, сказания о легендарных героях — тоже мифы, в том смысле, что они тоже традиционны и тоже были шире по своему назначению, чем литература, а именно — они были также историей. Даже и после введения христианства между богами и героями в сказаниях не образовалось пропасти, так как языческие боги после введения христианства стали считаться колдунами, т.е. людьми, которые при помощи колдовства выдавали себя за богов. По-видимому, именно так понимал языческих богов Снорри. Но и легендарные герои, в сущности, не так уже далеки от богов: они происходят в конечном счете от богов, а в ряде случаев они, подобно богам, наделены разными чудесными свойствами. Правда, с точки зрения современной науки между сказаниями о богах и сказаниями о героях есть существенное различие в происхождении. Можно предполагать, что у всякого героя существовал конкретный исторический прообраз (который, впрочем, только в редких случаях удается обнаружить), тогда как у бога такого прообраза, вероятно, не было, образ бога был результатом обобщения многих конкретных прообразов. Но в свое время, до того как развилась история как наука, это различие не было, конечно, заметно.

Все же в трактовке богов и героев в сказаниях есть одно очевидное и, в сущности, парадоксальное различие: герои — это, как правило, более идеализированные, менее реалистические человеческие образы, чем боги. Возможно, это связано с тем, что образы героев — результат идеализации, тогда как образы богов — результат обобщения. Различие в трактовке богов и героев в сказаниях проявляется прежде всего в том, что боги не только сами не предъявляют людям никаких моральных требований, но и не ставятся в пример людям, тогда как герои ставятся в пример людям. В сказаниях о богах говорится, в сущности, о том, каковы люди в действительности, а не о том, какими они должны быть. Не случайно Одину приписывается собрание правил житейской мудрости, в которых говорится, что надо платить обманом за обман, обольщать женщин лестью и подарками, никому не доверять и т.д. Люди изображаются в этих правилах такими посредственными, какими они в действительности бывают. Между тем в сказаниях о героях основное — это всегда героический подвиг, выполнение героического долга.

Герой в сказаниях — это, как правило, войн, и притом наделенный силой и храбростью в самой высокой мере, т.е. идеальный воин. Но проявления силы и храбрости, многочисленные победы над врагами — всего лишь внешние атрибуты героизма и необязательны в сказании о герое. Поэтому героем сказания может быть и женщина, и в героических сказаниях, которые пользовались наибольшей популярностью, это именно так и было. Сущность героизма — в безграничной силе духа, в победе человека над самим собой, в совершении им чего-то трагического для него самого, часто такого, что ведет его к гибели. Поэтому героическое сказание — это не панегирик, а трагедия, его сущность — не радость и слава, а горе и гибель. Герой или героиня одерживают победу над собой во имя того, что представлялось высшим долгом. Правда, с современной точки зрения такая победа часто кажется варварской и бессмысленной жестокостью: у современного человека совсем другое представление о долге. Но как бы ни изменялись представления о долге, этическая сущность его осталась та же, и, чтобы понять эту сущность, нужно понять меняющиеся со временем представления о долге. Для людей того общества, в котором пользовались популярностью героические сказания, высшим долгом было поддержание чести рода или героической чести вообще. А поддержание чести заключалось прежде всего в мести. Убийство из мести было делом не зазорным, а наиболее славным. Ради мести человек шел на все. Потребность в мести была не личным чувством, которое следует в себе подавить, но напротив — она была высшим долгом, ради которого надо было подавить в себе все самые сильные эмоции: и страх смерти, и любовь, и материнское чувство. Тот, кто подавлял в себе эти чувства ради осуществления мести, был героем, достойным подражания и восхищения.

Во многих героических сказаниях действуют также и боги, всего чаще Один, а также валькирии. В сказании о Хельги есть валькирия, покровительствующая герою, и она же — его возлюбленная. В сказании о Сигмунде и Синфьётли важную роль играет Один. Он приходит в дом Вёльсунга, в то время как празднуется свадьба Сигню, дочери Вёльсунга, и Сигара, вонзает меч в ствол дерева, вокруг которого расположен дом, как мир расположен вокруг ясеня Иггдрасиля, и исчезает. Только Сигмунду, младшему сыну Вёльсунга, удается вытащить меч. Сигар, озлобленный против шуринов, приглашает их на пир, связывает и бросает в лесу на съедение диким зверям. Только Сигмунду удается спастись. Сигню приходит к нему в лес и родит потом от него Синфьётли, который, таким образом, принадлежит к роду Вёльсунга и по отцу, и по матери, и поэтому особенно пригоден для осуществления родовой мести. Сигню посылает мальчика к отцу в лес, и они там живут в волчьих шкурах. Когда Синфьётли становится взрослым, отец с сыном осуществляют месть. Они снова овладевают мечом Вёльсунга и сжигают Сигара в его доме, и Сигню добровольно идет в огонь, чтобы умереть вместе с мужем, гибель которого она сама подготовила. Таким образом, наибольший героический подвиг совершает в этом сказании именно она.

Впоследствии Синфьётли умер от яда, который он выпил, не желая подвергаться насмешкам своей мачехи. Сигмунд долго нес труп сына на руках, пока не встретил какого-то человека — по-видимому, Одина, который взял труп к себе на ладью и исчез вместе с ней. Сигмунд погиб, встретившись в битве с самим Одином: его меч сломался о копье Одина.

Но самым знаменитым из героев был несомненно Сигурд, другой сын Сигмунда. В своей молодости он совершил славный подвиг — убил дракона Фафнира, который лежал на заклятом сокровище. В рассказе об этом подвиге действуют боги Один, Локи и Хёнир, карлик Андвари в обличье рыбы, великан Хрейдмар, один сын которого плавает в водопаде, обернувшись выдрой, а другой превращается в дракона. Была у Сигурда в молодости и встреча с валькирией. Он разбудил ее ото сна, в который ее погрузил «шипoм сна» Один за то, что она его ослушалась. Но основное в сказании о Сигурде — это тоже месть и гибель, и наибольший героический подвиг в этом сказании совершает тоже женщина. Сказание это было настолько популярно, что сохранилось во многих вариантах. Вот его основные черты. Сигурд женится на Гудрун и становится побратимом ее братьев — Гуннара и Хёгни. Гуннар сватается к Брюнхильд. Но она дала обет выйти замуж только за того, кто отважится проскакать через огненный вал, окружающий ее дом, а Гуннар не может проскакать через этот вал ни на своем коне, ни на коне Сигурда. Тогда Гуннар и Сигурд меняются обличьями, и Сигурд проезжает через огненный вал, справляет свадьбу с Брюнхильд и проводит у нее три ночи, но так, что между ним и ею на брачном ложе лежит его обнаженный меч. Они возвращаются к Гуннару, и Сигурд снова меняется с ним обличьями. Таким образом Брюнхильд становится женой Гуннара. Однажды, когда Брюнхильд и Гудрун моют в реке волосы, у них возникает спор о том, кто из них имеет право на место выше по течению, чей муж отважнее. Тут Гудрун открывает Брюнхильд, что ее, Гудрун, муж Сигурд проехал через огненный вал, окружающий дом Брюнхильд, а не Гуннар, муж Брюнхильд, и в доказательство своих слов показывает обручальное кольцо, которое Сигурд получил от Брюнхильд и передал ей, Гудрун. Тогда Брюнхильд подстрекает Гуннара убить Сигурда и утверждает, что в те три ночи, которые Сигурд провел у нее, он злоупотребил доверием Гуннара. Тот поручает убийство своему сводному брату Готторму. После убийства Сигурда Брюнхильд закалывается мечом, и ее кладут на погребальный костер рядом с Сигурдом.

Что побудило Брюнхильд к мести? Чувство героического долга, оскорбленная гордость, ненависть к тому, кто заставил ее нарушить данный ею обет, обманутая любовь, отчаянная надежда соединиться с любимым хотя бы после смерти или сочетание этих чувств? В разных трактовках этого сказания проглядывают разные ответы на этот вопрос, в связи с чем и само сказание осложняется разными деталями. Так, валькирия, разбуженная Сигурдом в молодости, отождествляется с Брюнхильд: он, оказывается, еще тогда обручился с ней, но потом забыл ее, выпив напиток забвения, который ему дала Гримхильд, мать Гудрун. Возможно, что сказание это именно потому и было так популярно, что оно допускало различные толкования, имело как бы особую глубину перспективы.

Героический подвиг женщины есть и в сказании о гибели Гуннара и Хёгни, которое тоже пользовалось большой популярностью. Атли, брат Брюнхильд, женится на Гудрун, вдове Сигурда. Атли приглашает к себе Гуннара и Хёгни с тайным умыслом отнять у них заклятое сокровище, которое досталось им от Сигурда, а Сигурду от дракона Фафнира. Братья принимают приглашение, несмотря на предостережения и недобрые предвестия. После героического сопротивления они попадают в плен к Атли, но не выдают, где спрятано сокровище. Хёгни смеется, в то время как у него вырезают из груди сердце, а Гуннар, брошенный в змеиную яму, играет на арфе пальцами ног — руки у него связаны, пока одна змея не впивается в него. После этого Гудрун осуществляет месть за братьев. Она убивает обоих своих сыновей от Атли я на пиру подносит ему кушанье, приготовленное из них. Затем она убивает Атли и поджигает его палаты.

В этом сказании ярко проявляется не только концепция долга кровной мести, характерная для героических сказаний, но также и характерная для них концепция судьбы. Гуннар и Хёгни отправляются к Атли, хотя, в сущности, знают, что идут на смерть. Побеждая страх смерти, они совершают героический подвиг и ликуют. Судьба навязана человеку извне. Нить судьбы прядут норны в час рожденья человека. Избегнуть того, что они судили, нельзя. Но можно знать свою судьбу. Когда герой знает, что настала его гибель, и тем не менее бесстрашно идет ей навстречу, он торжествует, что выполнил свой долг героя. Смерть — высшее испытание героя. Умирая, т.е. будучи побежденным смертью, но умирая бесстрашно, герой побеждает своего победителя.

Эта концепция судьбы еще отчетливей в сказании о Хамдире и Сёрли. Поверив клевете своего советника, Ёрмунрекк велит, чтобы его жена Сванхильд, дочь Гудрун и Сигурда, была затоптана насмерть копытами коней, а его сын Рандвер повешен. Когда Гудрун узнает о гибели своей дочери, она побуждает своих сыновей Хамдира и Сёрли отомстить за сестру. В доспехах, заколдованных против железа, Хамдир и Сёрли отправляются в поход, хотя знают, что обречены на гибель. Напав на Ермунрекка в его палатах, они отрубают ему руки и ноги, но головы его не могут отрубить, так как это было суждено сделать Эрпу, их сводному брату, которого они убили по дороге. Тогда Ёрмунрекк, который знает, что их доспехи заколдованы против железа, но не против камней, велит побить их камнями, Хамдир и Сёрли торжествуют, что выполнили до предела свой героический долг:

Мы стойко бились, —
На трупах врагов
Мы — как орлы
На сучьях древесных!
Со славой умрем
Сегодня иль завтра —
Никто не избегнет
Норн приговора!
И они погибают.

Древнескандинавская мифологическая литература. Когда говорят о мифологических или героических сказаниях, то всегда допускают, что их можно рассматривать независимо от произведений — песен или прозаических повествований, в которых они представлены, другими словами, что они не произведения, не сочетание содержания и формы, а только сюжет, только содержание. Но сказания — это содержание особого рода, а именно содержание традиционное, т.е. такое, которое не придумывают, а переносят из одного произведения в другое, в то же время видоизменяя его в большей или меньшей мере в результате, так сказать, неосознанного авторства. Такое содержание потому можно рассматривать независимо от произведения, в котором оно представлено, что оно, как уже было сказано, особенно содержательно. Вместе с тем такое содержание, поскольку его видоизменяют, перенося из произведения в произведение, содержит наслоения многих эпох, имеет сложную и длинную историю.

Сравнение с героической поэзией других германских народов позволяет установить, что все героические сказания, представленные в древнескандинавской литературе, в своих основных чертах древнее заселения Скандинавии. Большинство их южногерманского происхождения. Это, однако, не значит, конечно, что героические сказания, представленные в древнескандинавской литературе, тождественны соответствующим южногерманским. Со времени своего возникновения они должны были измениться очень сильно, подчас до неузнаваемости. В отношении некоторых героических сказаний удается установить те исторические факты, которые послужили их основой. Установлено, например, что основой сказания о гибели Гуннара и Хёгни были разрушение гуннами бургундского государства на среднем Рейне в 437 г., когда погиб король Гундикарий (т.е. Гуннар) «вместе со своим народом и родичами», и смерть вождя гуннов Аттилы (т.е. Атли) на ложе его жены Ильдико, а основой сказания о Хамдире и Сёрли — смерть остготского короля Эрманариха (т.е. Ермунрекка) в 375 г. Эти исторические факты преобразованы в сказании до полной неузнаваемости. Историческая основа сказания о Сигурде до сих пор неясна, но зато, благодаря многочисленным отражениям этого сказания у других германских народов, многое известно о том, насколько сильно оно изменилось на протяжении своей истории. Скандинавское (датское) происхождение предполагается в отношении сказания о Хельги, причем некоторые считают, что прообразом этого героя было не историческое лицо, а божество. В таком случае и это сказание изменилось до неузнаваемости.

Значительно менее известна история древнескандинавских мифологических сказаний. Дело в том, что ни у одного из германских народов, кроме исландского, нет литературы языческого содержания и от язычества не сохранилось ничего, кроме отдельных имен или названий. Исландская литература языческого содержания совершенно единственна в своем роде. По всей вероятности, древнескандинавские сказания о богах, так же как сказания о героях, в своих основных чертах возникли до заселения Исландии и, может быть, за сотни лет до ее заселения. Некоторые факты заставляют полагать, что в этих сказаниях есть элементы, которые восходят не только к праскандинавской или прагерманской, но, может быть, даже к праиндоевропейской эпохе. Но мифологические сказания должны были изменяться с течением времени И по мере изменения условий жизни и общественного строя. Едва ли когда-нибудь удастся снять наслоения одно за другим и восстановить весь путь развития этих сказаний. Относительно того, что в них общескандинавское, что общегерманское, что общеиндоевропейское, можно высказывать только догадки. Фиксированы эти сказания были в той форме, в которой они существовали в Исландии. Следовательно, как отбор, так и трактовка их исландские. Другими словами, в той форме, в которой они сохранились, они исландские.

Правда, исландские мифы часто называют, особенно в Германии, «германскими». В основе такой фальсификации лежит, конечно, наивное националистическое самообольщение: лестно считать исландские мифы в какой-то мере своими. Между тем мифы других германских народов, конечно, не могли быть тождественны исландским. О том, насколько сильно мифы других германских народов должны были отличаться от исландских, дают представление пересказы некоторых скандинавских мифов в «Деяниях датчан» — произведении, написанном по-латыни в начале XIII в. датским историком Саксоном Грамматиком. Так, в рассказе Саксона о Бальдре только то общее с рассказом Снорри об этом боге, что Хёд (у Саксона он — Hotherus) убил Бальдра (у Саксона он — Balderus). Ни одного из других мотивов, представленных у Снорри, — злых снов, клятв со всего на свете, побега омелы, совета Локи, всеобщего плача, попытки вернуть умершего с того света и т.д. — у Саксона нет и в помине, но есть ряд других мотивов, которых нет у Снорри: Бальдр (который у Саксона отнюдь не пассивный страдалец) из ревности замышляет убить Хёда (который у Саксона вовсе не слепой и не брат Бальдра, а сын шведского короля и муж Нанны), но Хёду удается сразить Бальдра волшебным мечом и благодаря помощи лесных дев и т.д. Между тем Саксон несомненно в основном следовал датской или, во всяком случае, какой-то скандинавской традиции. То, что рассказывалось о Бальдре вне Скандинавии, у других германских народов (если у них вообще что-либо рассказывалось о нем!), должно было еще больше отличаться от исландского мифа. Неизвестно, существовал ли вообще культ Бальдра у других германских народов. Имя «Бальдр», правда, встречается в одном древневерхненемецком заговоре, но неясно даже, собственное ли это имя в данном случае.

Очень трудно или невозможно установить и те изменения, которые произошли в мифологических сказаниях уже в Исландии. Многие предполагали, что в исландских мифах отразились христианские представления. Кое-где, особенно в «Младшей Эдде», такие отражения несомненны. Миф о смерти Бальдра некоторые связывали с легендой о смерти Христа. Другие, однако, отрицали такую связь и связывали миф о Бальдре с различными эллинистическими или восточными сказаниями, с обрядами культа плодородия, с засвидетельствованным в Скандинавии ритуальным умерщвлением короля для предотвращения несчастья, с обрядами инициации и т.д. Христианизация Исландии в 1000 г. была компромиссом между христианством и язычеством, и возможно, что отражения этого компромисса есть кое-где в мифологических сказаниях. Но христианские элементы могли проникнуть в языческие сказания как до христианизации Исландии, поскольку христиане были в Исландии с самого ее заселения, так и до заселения Исландии, поскольку германские племена сталкивались с христианством с первых веков его существования. Наконец, сходство между языческими и христианскими произведениями отнюдь не всегда должно быть результатом заимствования: в языческой и христианской религии могли существовать сходные элементы.

Произведения, которые возникли в эпоху, когда в литературе господствовала традиция (а о том, что она господствовала, свидетельствует их содержание — сказания о богах и героях), должны были быть традиционны и по форме, т.е. создаваться на основе уже существующих прообразов в результате неосознанного авторства. В таких бытующих в устной традиции произведениях обычно происходит подновление старого, отбрасывание изжитого, добавление нового. Поэтому попытки определить, кто, когда и где «сочинил» одно из таких произведений, неизбежно обречены на неудачу.

Согласно общему мнению, песни, собранные в «Старшей Эдде», тоже бытовали в устной традиции. Эти традиционные по содержанию произведения должны были поэтому тоже быть продуктом неосознанного авторства. Не может быть случайностью то, что нигде в древнескандинавской литературе никто не называется автором этих произведений, хотя вообще в этой литературе называется огромное множество имен. Снорри цитирует эти песни в своей «Младшей Эдде» явно не для того, чтобы показать, как тот или иной автор трактовал то или иное сказание, но только для того, чтобы сообщить данное сказание. Те кто сочиняли, пересочиняли или досочинили эти песни (если неосознанное авторство вообще можно назвать «сочинением»), не подозревали, конечно, что они «авторы». Даже Снорри, который в своих прозаических пересказах сказаний, или «новеллах», как их часто называют, вероятно тоже внес кое-что свое в трактовку этих сказаний, не подозревал, конечно, что он «автор», да притом еще и «новелл». Пересказ сказаний с целью показать свое искусство, т.е. осознанное авторство, встречается только в скальдической поэзии. Например, оно есть в «Хвалебной песни Тору» Эйлива Годрунарсона и тому подобных произведениях. Но такие произведения Снорри цитирует не для того, чтобы сообщить оказание, а только для того, чтобы проиллюстрировать скальдическое искусство, и авторы таких произведений всегда называются. Впрочем, даже и в скальдической поэзии, как будет подробнее рассказано в следующей главе, авторство не распространялось на содержание произведения.

Между тем вся огромнейшая литература, посвященная исследованию эддических песен, имеет своей предпосылкой молчаливое допущение, что они возникали совершенно так же, как возникают современные литературные произведения. Сочинение и хранение этих песен протекало якобы в условиях вполне осознанного авторства и развитого авторского права, характерных для нашего времени. Каждая из этих песен была сознательно и целиком придумана определенным автором, сознательно стилизована в соответствии с определенными эстетическими принципами, сознательно использована для выражения тех или иных чувств, идей и концепций. Последовательная и систематическая модернизация эддических песен повлекла за собой бесчисленные попытки определить, когда, где и как была сочинена та или иная из них. История этих попыток, поражающих как размахом, изобретательностью и количеством затраченного труда, так и абсолютной неубедительностью и бесплодностью, могла бы составить содержание объемистого и очень поучительного исследования. Невозможно вкратце рассказать эту историю, которая должна была бы охватывать сотни работ, написанных за последние сто лет.

Аберрация, в силу которой возникновение древних произведений кажется тождественным возникновению современных произведений, в отношении исландских ученых объясняется, по-видимому, одной особенностью современной исландской культуры. Как уже говорилось в предыдущей главе, современные исландцы во многих случаях называют одним и тем же словом древнее и современное явление — сказителя и радиодиктора, вече и парламент и т.д. Им свойственно поэтому не замечать различия между древними и современными явлениями и таким образом модернизировать древние явления. Труднее понять, чем объясняется аберрация, о которой идет речь, в отношении ученых других стран, в частности — немецких ученых, которые больше всего и усерднее всего занимались древнескандинавской литературой. Но, по-видимому, эта аберрация результат той склонности науки к последовательности и систематичности, в силу которой абсурдность допущения, как бы велика она ни была, не замечается, если это допущение последовательно и систематично проводится.

Нравы и обычаи викингов. К началу эпохи викингов, как и по бoльшей части на протяжении ее, скандинавские народы оставались варварами: они еще не перешли на стадию классового общества, хотя переход к нему, начавшийся и до этой эпохи, ускорился под влиянием походов в другие страны. Но что такое варвар? Можно ли представлять себе скандинава только таким, каким его изображают западноевропейские хронисты: безжалостным убийцей и грабителем, охваченным лишь жаждой добычи и лишенным каких-либо сдерживающих начал и моральных качеств? Несомненно, норманны были безжалостны к врагам, и тщательно защищая сородичей, не уважали и не ценили чужой жизни. Среди викингов был распространен обычай насаживать на копья младенцев в захваченных поселениях. Ненавистного противника, попавшего к ним в руки, викинги нередко подвергали изощренным мучениям: рассекали ему спину, выворачивали ребра и вытаскивали легкие. Готовность пролить чужую кровь выражалась и в родовой мести, процветавшей у них на родине еще столетия спустя. Но каков был нравственный облик феодалов Запада, сражавшихся против северных варваров, намного ли они отличались по части милосердия, любви к ближнему, отношению к чужому имуществу и т.п.? В Англии с одного попавшего в плен норманна была содрана кожа и ее прибили к дверям церкви Христа, проповедовавшего милосердие. Известно, что осуждение викингов в западных хрониках объясняется главным образом их язычеством. О викингах говорили, что они «не оплакивают ни своих грехов, ни своих мертвых». Если бы они молились Христу, католические хронисты многое бы им простили.

Конечно, скандинавы того времени — это варвары со всеми присущими варварам внутренними качествами: жестокостью, мстительностью, диким нравом, неумеренностью, хитростью, вероломством, безудержным женолюбием и жаждой грабежа. Но вместе с тем они более всего ценили в людях мужество, презрение к опасности, чувство собственного достоинства, самодисциплину, верность другу и вождю, гостеприимство. Этими чертами они наделяли героев своей поэзии и мифологии.

Стремясь подчеркнуть дикость викингов, франкские и английские хронисты изображали их рослыми блондинами, великанами, обладающими недюжинной физической силой. И в сагах более позднего времени, идеализирующих прошлое исландцев, викингов обычно рисуют необыкновенными людьми. Об основателе Нормандии Роллонне рассказывали, что он всегда сражался пешим, потому что его тяжести не мог выдержать ни один конь. Когда герои саг гневаются, то тело их раздувается и лопается одежда. Среди викингов особенно выделялись так называемые берсерки — воины, которые в разгар битвы при виде врага впадали в такое неистовство, что издавали нечленораздельное рычание, кусали щит и сбрасывали с себя верхнюю одежду, сражаясь обнаженными до пояса; берсерк считался воином, находившимся под покровительством Одина, и был неуязвим и силен, как волк, медведь или бык. Хавдинги стремились привлечь в свои дружины таких кровожадных и опьянявшихся битвой людей. Но и сообщения саг и рассказы западных летописцев, несомненно, преувеличивают силу и варварский облик викингов. Изучение найденных в погребениях скелетов свидетельствует о том, что в среднем в ту эпоху люди обычно были несколько ниже ростом, чем теперь. Многие страдали от ревматизма и туберкулеза, а зубы их были поражены кариозом.

Неточны и показания иностранцев об одежде скандинавов, ходивших, по их словам, чуть ли не в шкурах. Жители Севера, по справедливому замечанию одного историка, считались лучшими скорняками своего времени. Домотканое сукно даже играло у них роль денег. Остатки одежды из шерсти, льна и шелка, а также изображения и статуэтки людей свидетельствуют о том, что и мужчины, и женщины одевались — при наличии средств — со вкусом и строго следовали тогдашним модам. Особенно велик был спрос на иностранные одежды, фризские платья, франкские и английские плащи; проникли на Север и византийские и славянские моды. Женщины носили длинные, до пят, платья, обычно без рукавов и с вырезом на груди. Мужчины одевались в блузы и длинные или короткие брюки типа гольфов. Верхней одеждой служил плащ. Известна любовь скандинавов к украшениям, пряжкам, подвескам, брошкам, кольцам. Судя по немногочисленным изображениям людей, сохранившимся от эпохи викингов, воины носили длинные волосы, заплетали бороды (вспомним прозвище датского конунга Свейна — Вилобородый). Женские прически были неодинаковыми для незамужних и замужних: девушки носили длинные волосы, свободно лежавшие на спине и плечах; после выхода замуж волосы связывали в пучок. Арабский хронист рассказывал, что в Хедебю ресницы красили все — и женщины и мужчины и, по его словам, это очень им шло. Тщеславие воинов находило особое удовлетворение в обладании богато украшенным и дорогим оружием и кольцами из золота и серебра.

Говоря о варварстве викингов, не следует представлять их бескультурными грабителями, способными лишь на разрушение. Действительность была неизмеримо сложнее и противоречивее. Бесспорно, что в IX—XI вв. скандинавами двигала жажда добычи. Однако они не только воевали и занимались пиратством, но и торговали, заселяли и возделывал новые земли, открывали неизвестные до них страны. Вместе с серебром и рабами, тканями и оружием, они привозили на родину новые идеи и представления, новые впечатления о дальних странах Востока и Юга, Запада и Севера и новые художественные и технические навыки. Подъем изобразительного искусства и скальдической поэзии, начавшийся еще до походов викингов, свидетельствует о напряженной духовной жизни скандинавских народов. В эпоху викингов были заложены основы того нового расцвета скандинавской культуры, который произошел в XII и XIII вв. прежде всего в Исландии и нашел свое выражение в песнях о богах и героях, в многочисленных сагах об исландцах, о королях и дальних странствиях. Вклад Скандинавии того времени в европейскую и мировую культуру огромен. Велико своеобразие творчества скандинавов, народного по своим истокам и духу. Но важно еще раз подчеркнуть, что содержание и комплекс представлений, которые воплотятся в произведениях скандинавской культуры средневековья, — прямое наследство духовной традиции времен викингов.